Мировые законы и их трактовка
«Мирное сосуществование, или, причем тут фанатизм?!» (Виктор Ханов). «Начнем с поучительной сказочки. Некий тиран (очередной Карл Великий) проникся убеждением в пользе математики. Желая блага подданным своим, он учредил огромный бюджет для поощрения математиков. Но, поскольку о сути математики этот благонамеренный тиран знал очень мало, а только то, что она в целом полезна, запах денег привлек в математику бандитов. «Почему-то», как только запахло деньгами, все «математики» вдруг стали бритоголовыми громилами с дубинами и кастетом в кармане. Первым делом они забили и запинали тех, кто раньше считался «математиками». Этих «бывших» загнали в самый дальний темный угол, не намереваясь с ними делиться милостью Карла Великого. Этим очкарикам и «ботанам» объяснили, что ежели у них руки чешутся бумагу какими-то значками марать, то пусть они это делают за свой счет. Как в наши дни, когда для публикации в научном журнале нужно платить, а на гонорар смешно и рассчитывать! Что же касается денег, выделенных тираном на математику – то их должны получать «правильные пацаны», «по понятиям», а не всякий очкастый сброд, чье место у параши. Как вы понимаете – сказочка не только про математиков. Она вообще про любую сферу человеческой деятельности: в науке, в культуре, и – очень важно, ибо массово – в экономике. Естественное, зоологическое, свойственное всем живым видом, кроме человека, распределение благ базируется на терроре и шантаже, как угрозе террором. Зоология не знает «производственных вопросов», во-первых, потому что они ей чужды, а во-вторых, даже если бы и ни были чужды – все равно «бред какой-то». Какая разница, кто выкопал нору?! Важно только то, кто в ней сейчас живет, выгнав оттуда прежнего владельца, а может быть, и несколько раз подряд, нескольких, последовательно сменявших друг друга владельцев. Мясо оленя принадлежит оленю, только пока его не догнали волки, а волкам – только пока до их пиршества не дошел медведь. Куда и как может жаловаться олень на волков, а волки на медведя? Кому важно, что мясо свое олень растил годами, старательно щипая траву (а как быть с правами травы, кстати сказать?!). Как быть с естественно-зоологическим порядком распределения, когда: 1) Там, где нет денег – жить нечем, не на что; 2) А тем, где они есть – приходят бандиты? Как быть с враждебным цивилизации, ее ажурной тонкости (и хрупкости) порядком грубо-силового захвата благ, за пределами которого природа ничего не знает? В доисторические времена ничего другого и не было – их потому и называют «доисторическими».
История проклевывается вместе с первыми ростками САКРАЛИЗМА. Это такое религиозное, культовое явление, которое, единожды возникнув, вступает в противоречие с вышеописанным ЗООЛОГИЗМОМ. Их борьба и составляет основной предмет истории, потому что они, как закон и беззаконие, как ответственность и безответственность, как конструктивность и хищность – сосуществуют в единстве и борьбе противоположностей. На протяжении эпох все это называлось по-разному, порой безобразно гримасничая в силу конкретно-исторической деформации базовых смыслов. Так, например, ярко и явно выраженный объективный сакрализм социализма субъективно отрицал веру в Бога (чем обесточил и обессмыслил сам себя у нас на глазах). То же самое с капитализмом: по всем замерам объективными шкалами измерения – он суть есть зоологизм, но субъективно рядился в тогу «защитника религии», сбивая с толку и путая людей, совершающих жизненный выбор. А все потому, что слова «капитализм» и «социализм» пусты, они сути того, что ими обозначено, не выражают. В капитале самом по себе нет ничего плохого – потому что капиталовложения осуществляет любой уклад. А что такое «социализм»? «Социум» — общество. И дальше что? Термины же «зоологизм» и «сакрализм» отражают суть явлений, которые ими обозначены. (Согласно Википедии, «Латинское изречение, которое часто использовалось для описания принципа сакрализма, — это cuius regio, eius religio, или «у кого есть регион, тот решает религию». Идея заключалась в том, что правитель каждой отдельной области будет определять религию тех, кто находится под его контролем, основываясь на своей собственной вере. Согласно другой концепции, сакрализм — это представление о том, что все фундаментальные отношения, в которых находится человек, следует рассматривать с точки зрения сакрального. Согласно критическому описанию, сакрализм — это использование концепции «воли Бога» для оправдания угнетения и насилия. Есть источники, которые рассматривают его как форму фундаментализма»). В любом случае, при сакрализме у человека есть святыни, которыми он не готов пожертвовать даже ради прямой и очевидной своей материальной выгоды. А при зоологизме такое невозможно – потому что ничего святого для его носителей нет (по определению). А если даже они и называют что-то «святым» — то врут, чтобы наивных с толку сбить и голову заморочить. В сущности, для зоологизма нет более насыщенной питательной среды, чем утверждение в головах людей голого материализма. Материализм, как ни крути, как ни выворачивай его методами софистики – дает на все вопросы ответы, нужные зоологизму. Особенность сакральных действий в том, что они осуществляются независимо от личной выгоды, «по вере своей».
Если за них много платят – то хорошо. Если мало – то все равно. Если совсем перестали платить – то они все равно делаются. Если даже стали преследовать, наказывать – они упрямо все равно продолжают осуществляться. Как бы ни травили протопопа Аввакума – а он, упрямец, все равно стоял на своем. Что касается прагматичных действий, то они напрямую связаны с личной выгодой и ее размером. Чем выше эта выгода – тем они активнее. По мере снижения выгоды снижается и активность, усердие в их исполнении. Если выгода кончилась – то и действия прекращаются. В сущности, уровень цивилизации измеряется только одним показателем: уровнем веры в ее сакральные идеалы. Что же касается научно-технического уровня, то он, при условии зоологического цинизма носителей – может служить даже катализатором распада цивилизации. Иначе говоря, сложно устроенное общество цинизму разрушить легче и быстрее, чем примитивное. В примитивном сам его примитивизм через косность препятствует разрушению… Потому так наивен и неадекватен марксистский тезис о решающей роли развития производительных сил. Сами по себе, без сакралий, эти производительные силы никогда бы не вышли из каменного века. Но даже если мы имеем дело с уже готовыми высокоразвитыми производительными силами – ничто, в отсутствии сакралий, не мешает цинизму их разрушить, растащить, утилизировать и уничтожить. Циники с зоологическими мотивациями могут получить в наследство от предков космические и атомные технологии, но все равно (дайте только срок, обычно срок требуется небольшой) – сведут эти технологии к каменному веку. Потому что у зоологизма общественные отношения на уровне каменного века: и материальная сфера, вторичная – как бы «догоняет» эти отношения, подстраивается под них. Рассуждения о том, что «а вот не надо давать циникам власть» — упираются в тот очевидный факт, что циникам никто ее и не давал: они сами ее взяли. Это и в прошлом не раз было, и в будущем угрожает. Они вам что, заявку пишут – «Прошу мне власть предоставить» и ждут вашей согласительной резолюции?! Можно предотвратить нашествие матерых нахрапистых и агрессивных уголовных хищников в математику – если ничего там не платить. Кстати сказать, именно поэтому мудрецы Древнего Мира убегали в «пустыни», жили там отшельниками, «питаясь насекомыми и диким медом», в расчете на то, что в голую пустыню корыстный хищник не полезет. Но не может же высокоразвитая цивилизация спрятать в пустыне безо всякого бюджета все свои маяки коллективного разума! По мере своего развития цивилизация выделяет бюджеты развития наук, производств, образования… И чем больше бюджеты – тем лакомее они для хищников. Интенсивный путь развития – это больше производить, внедряя новые технологии. Экстенсивный – больше производить, используя старые технологии. Но есть ещё и РЕАКТИВНЫЙ (с отбрасыванием «ступеней») путь обогащения, который вообще не требует производить! Общность обогащается, сокращаясь, и сокращается, обогащаясь. Количество людей сокращается – количество благ на оставшихся возрастает.
Проблема в том, что путь реактивного обогащения (не за счет роста производительности, а за счет разорения других людей) – самый быстрый, легкий и простой. Да, самый рискованный тоже – но, «кто не рискует, тот не пьёт шампанского»… К тому же добросовестно производить что-то среди хищников-расхитителей тоже ой как рискованно, так что тут можно поспорить, где риска больше… Если у человека цель, приоритет – получить материальные блага, деньги, обустроить свою биологическую особь, биологическую свою (а не духовную) жизнь – он неизбежно скатывается, может быть, не сразу, но верно, к реактивной модели обогащения. То есть начинает жрать окружающих, чтобы стать еще богаче (что мы вокруг себя сплошь и рядом наблюдаем). После определенной критической черты дороги назад у него уже нет: даже если он и затоскует по честной жизни, даже если и захочет вернуться к интенсивному производству – окружающие его, ему подобные хищники – не дадут. Тут очень просто: или ты жрешь, или тебя. Дал слабину – сожрали… Понимая это, мы видим, как подтлевал (и в смысле горения, и в смысле гнилостного тления) атеистический социализм сразу с нескольких концов. С одной стороны, он подтлевал изнутри человека: каждый сидел и думал, как обустроить себя получше, как получить доступ к самому лакомому дефициту – и приходил к неизбежному выводу, что для этого нужно обманывать и «кидать» ближних. А как иначе? Если человек умен – то ведь он сверит результаты, проведет опыты, сопоставит фактуру. Даже если вывод для человека нежеланный – он, как добросовестный исследователь, все равно к нему придет: «от трудов праведных не наживешь палат каменных», «рыба рыбой сыта, а человек человеком» и т.п., прямо по сборнику русских пословиц В.И. Даля. Есть и латинские о том же – «человек человеку волк», «деньги не пахнут» и т.п. У религиозного фанатика эти очевидности искупаются его потусторонними приоритетами, убеждением в неглавности «этой жизни». Но у атеиста-то кроме этой гребаной биологической жизни, по определению ничего нет! Не делайте из него беса, дьявола, он человек, зачастую лучше, как человек, шустроверующего Иудушки Головлева – но человек ведь должен на что-то опираться в мотивации своего поведения! Ну, это же безумие – жить по формуле «разумно делать вот так, но я упрямо буду делать наоборот разумному». С другой стороны, атеистический социализм подтлевал извне, потому что вороватые хищники соединялись в оккультные сообщества, тайные заговоры с целью овладения властью, ее захвата. Оккультный тайный заговор имеет очевидные конкурентные преимущества при овладении властью по отношению к честным и открытым, искренним людям. Он упорно проталкивает своих, а честного проталкивать некому: он даже сам себя, в силу скромности, украшающей человека, проталкивать стесняется.
Подгнивающий изнутри человека получал еще и власть, представленную оккультистами-заговорщиками, «волками в овечьих шкурах». Против этой адской силы у честного атеиста нет ни внутренней, ни внешней опоры. Внешняя отменена как «религиозное мракобесие», а внутри себя он тоже неизбежно спрашивает: «ну, чего я упираюсь?! Чего я добьюсь своим упрямством?! Что надо мной все смеяться станут и говорить, что я блаженный, не от мира сего, не умею жить? А потом ведь – если всерьез встать на пути у хищной стаи, недолго и жизнь потерять!» Если человек сопротивляется мафии в одиночку – то легко будет раздавлен. Если он сопротивляется мафии ее же средствами, создав ей подобное объединение – то это конкуренция мафий, а не борьба с мафией. Если же он создает коллективное объединение, которое обладает солидарностью действий, но принципиально отличается от криминальной мафии – то, как назвать такое объединение?! Огромное множество людей солидарны в действиях – на основании не денег, не личной выгоды (иначе это была бы солидарность мафии), а на основании… чего?! На эти вопросы КПСС не отвечала, да и не могла ответить, потому что очевидной целесообразности реактивного обогащения, как самого легкого и быстрого, нужно противопоставить потусторонние духовные ценности. А их у КПСС при ее атеизме, отродясь не водилось. Блеять же – мол, давай честно работай, соблюдай мораль и все законы, и будешь жить лучше, в материальном плане, чем вор и мафиозник – вранье это. Жалкое, легко разоблачаемое вранье. Ибо врут не про пещеры Марса, в которых никто не бывал, а про нашу же жизнь, про то, с чем каждый сталкивается ежедневно! Общество попадает в то, что мы называем «петля атеизма»: 1. Стремление к личной выгоде порождает расхитительных хищников. 2. Чем больше в обществе хищников – тем труднее и скуднее жизнь у тех, кто брезгует хищничать. 3. Чем труднее и скуднее жизнь – тем больше соблазн использовать любую возможность и каждый шанс на личное хищничество. 4. Чем больше соблазн влиться в хищники – тем больше хищников… Все, круг замкнулся. Несколько его оборотов – и мы уже в каменном веке, где никто никому не доверяет, и никто ни о ком не заботится. Это мир, в котором приближение другого человека заставляет хвататься за оружие. И тут очевидны две вещи: 1) Невозможность сохранить цивилизацию выше каменного века при быстром размножении хищников, рвачей и хапуг. 2) Невозможно убедить хищника в том, что сохранение цивилизации важнее, чем его личное обогащение. Он непременно: — обогащаться хочет сам, лично; — а цивилизацию спасать предлагает другим. Пусть раскошелятся, но на него не рассчитывают: у его есть дело поважнее, чем у этих дураков, его дело — себе карманы набивать!
Если вы думаете, что можно как-то обойти ЗООЛОГИЗМ без САКРАЛИЗМА – то вы обречены повторить судьбу КПСС, которая даже не убита была более сильным противником, а того хуже: своей смертью померла. Просто наступил момент, когда КПСС, как коллективный разум, уже ничего не могла объяснить, мотивировать — ни своим функционерам, ни своей пастве, ни своим подданным, вообще никому, кроме Нины Андреевой – но та была фанатичная староверка. Всякая система обязана отвечать на вопрос – для чего она существует, или же она развалится. Например, мафия существует для обогащения своих членов, и если деньги перестанут поступать – мафиози разбегутся. Зачем им мафия, которая их не обогащает? Церковь создана для спасения души на определенных условиях, а если принять, что души вовсе нет, или же обратное – что она при любом раскладе спасется – тогда церковь умрет. Если система превращается в смысловой труп, то в нем, как правило, много питательных веществ и ими питаются опарыши уголовщины, как в случае умирания КПСС. Социализм, который поставил себе целью не спасение души в духовном смысле, а обогащение в материальном (т.н. «гуляш-коммунизм») – обречен, скатиться к самым диким и первобытным формам хищничества в борьбе за материальные блага, аналог зоологической борьбы за выживание и жизненное пространство. Что, собственно, мы и расхлебываем с «перестройки». И не знаю, сумеем ли расхлебать…» (Виктор Ханов, команда ЭиМ). И судя по всему, вряд ли. Вот как этот аспект человеческого бытия описывает Николай Выхин — «Существует ли закон сам по себе? (Спойлер — нет)». «Наши взгляды о сущности и природе правосознания – встречают яростное неприятие у позитивистов. Чтобы понять суть разногласий, приведем метафору: допустим, мы, отнюдь не претендуя на истину в последней инстанции, методом наблюдений и размышлений пришли к выводу, что автомобилю, кроме колес, нужды еще и двигатель, и топливо. Позитивист нападает на нас в том смысле, что, мол, нет, повозке достаточно колес, а двигатель и топливо – это религиозные предрассудки. Они вообще лишние, придуманы темными людьми, их можно выбросить без ущерба для поездки. Когда же мы смущенно возражаем, что это как-то неубедительно звучит и практикой опровергается – позитивисты показывают нам, что колеса вполне способны катиться под горку безо всякого двигателя или топлива. После чего торжествующе вопят: «шах и мат вам, цивилизационщики, вот, смотрите, мы под гору повозку пустили, и она едет, как миленькая!
Мы, опять же смущенно, ибо интеллигентны мы, возражаем, что в гору повозка так не поедет. Хуже того: она и по ровной местности так не поедет. В ответ нам опять «шьют» «религиозное мракобесие» — и заверяют: колесо не едет в гору без двигателя и топлива, потому что общество неправильно устроено и законы неправильные. А вот если дать обществу правильные законы, умно и толково его организовать, то колесо и в гору покатит, как под гору! Даже не «примерно», а точно так же позитивисты рассуждают о законах и законности. Они убеждены, что «колесо — это колесо, а дизель – это дизель, они даже внешне не похожи», и потому не нужно разводить «мракобесия» о том, что закон нуждается в религиозной подпитке. Он и сам сусам! Он и сам может! Если люди потеряли веру в Бога, то ничего страшного, законы они все равно соблюдать будут, если законы умные, хорошо обоснованные и правильные… И получается, как в метафоре с автомобилем: не нужны колесам ни движок, ни топливо, лишь бы колеса были круглые, а не квадратные! Мы не навязываем своего мнения, мы делимся своими размышлениями, и просим Вас (если есть чем) подумать вместе с нами, пройти с нами интеллектуальный путь, который отказываются вышагивать с нами позитивисты-материалисты, уверенные в «первичности материального» и в то, что «бытие определяет сознание». Мы, кратко, думали-думали, и вот к чему пришли: — Если человек считает (в силу внутренних убеждений) что-то правильным – то он будет это делать, даже если ему мешают. — Если человек считает (в силу внутренних убеждений) что-то неправильным – то он постарается от этого уклониться, даже если ему всячески мешать уклоняться. Следовательно, внутреннее убеждение о святости того или иного закона человек должен (и может) получить только сам от себя. Иными словами, он должен услышать о святости закона от себя, а не от вас. Потому мы и говорим, что закон (как феномен) – это система насильственного преследования немногочисленных уклонистов в условиях преобладания представителей той или иной веры. Как бы попроще это выразить?! Ну, вот 100 человек не воруют в силу своего внутреннего убеждения, и не нуждаются в конвоирах за спиной, чтобы не воровать. Один же, сто первый, нашелся такой, «в семье урод», и он, один из ста, вороват. Тогда 100 честных берут его и силой заставляют жить, им подобно. Это только так и работает – почему мы и говорим, что закон вторичное и вспомогательное средство, которое действенно только против меньшинства. Если в обществе беззаконников будет не 1 к 100, а 50 на 50, то это уже гражданская война, и там уже полицейские методы непригодны. Если же в обществе беззаконниками станет большинство (по своим внутренним убеждениям) – то кто и чем их сдержит?! Какой пугалкой?
Никто и никогда не сможет сочинить законы с нуля. Закон не так появляется! Во-первых, он органически формируется из убеждений большинства, оформленных в их совпадающие личные моральные кодексы поведения. Вначале люди во что-то верят, потом из этой веры формируется мораль (список предписаний и табу, без веры ничтожный), и только потом, третьим шагом, общепризнанный «минимум добра» навязывается уже насильственно, в виде принудительного закона. По принципу: «досюда можешь с нами спорить, а дальше мы уже не потерпим». «Вот досюда можешь обсуждать – а дальше вопрос обсуждению уже не подлежит». Но нас волнует не столько начало законности (оно было давно, осталось в прошлом), сколько ее сегодняшнее состояние. Может быть, вера не нужна, как не нужна птице скорлупа того яйца, из которого птица когда-то вылупилась? Все наши исследования привели нас к выводу: нет, религия – не скорлупа зарождения законности, это двигатель и топливо машины правопорядка и правосознания. Когда законы введены – и не исполняются, позитивист делает вывод, что они недостаточно умны и недостаточно правильны. Поэтому он «работает над поправками», причем этот процесс может развернуться в дурную бесконечность. Позитивист не связывает беззаконие с недостатком веры. Он убежден, что «люди умны», и не выполняют законов, потому что «законы глупы». Надо, чтобы законы стали умнее – и тогда люди охотно начнут их исполнять… Некоторые, самые продвинутые из позитивистов, «вдруг» понимают, что корень беззакония в массовой безнравственности. То есть не закон безнравственный, а исполнитель его (точнее, неисполнитель) безнравственный! Это «великое» открытие позитивисты несут в массы, как фонарь средь бела дня. Для того, чтобы хорошие законы исполнялись, надо повысить уровень морали их исполнителей! Ну, как бы да! Мы приходим к анекдоту про сову и зайцев. Сова советует зайцам стать ежиками – тогда, мол, их никто не съест. Зайцы очень рады такому мудрому совету, но, поплясав и порадовавшись, спрашивают: — Сова, а как это сделать?! — Я стратег! – отвечает Сова – Я техническими вопросами не занимаюсь! То же самое позитивисты говорят о повышении морального уровня, к необходимости которого они пришли путем «глубоких» размышлений. Ну, в самом деле, среди безнравственных людей жить хреновенько, никто не спорит – но как внушить им нравственность?! Вы что, гипнотизеры, чтобы «внушать»?! Вы их в транс собрались вводить, или зомбировать?! Зомби, конечно, делает, как робот, чего внушили, не рассуждая, но он же уже не человек, не так ли?! Такие позитивисты, как Basilevus, пишут нам глупости, за которые испытываешь «испанский стыд»: то есть мучительное чувство неловкости за другого человека, за своего оппонента…
Basilevus: «Закон, не имеющий механизма безотказного исполнения, это не закон, а надпись на стене привокзального сортира. И ценность его такая же». Вот где этот загадочный оптимист видел закон, имеющий БЕЗОТКАЗНЫЙ механизм исполнения?! Такой закон, который соблюдался бы 100%, и ни одного случая нарушения, обхода – не имел? Таких законов мы не найдем ни в истории, ни сейчас. Нет ни одного примера закона, который исполнялся бы на 100%! Это как двигатель с КПД в 100% — покажите хотя бы один… Разумеется, всякий закон исполняется только на величину, ниже 100%. Мы же к этой очевидности (как ее можно не видеть?!) добавляем свое рассуждение: — При развитии, прогрессе правосознания растет процент исполнения закона, и соответственно, снижается процент его попрания. — При регрессе (как сегодня в мире) – наоборот. Далее, из этого мы делаем вывод: очевидно, новорожденный закон у колыбели правосознания (на заре истории) выполняется на очень незначительный процент. Иначе куда бы ему расти? То есть для Древнего Мира обыденна ситуация, когда законников 1%, а беззаконников 99%. Но, что важно: это означает, что человечество в данном случае на 1% высунуло голову из животного мира, из биосферы с ее всепожиранием и неразборчивым взаимопожиранием. Ну, то есть оно целиком еще в воде, но одна ноздря задышала воздухом: уже дышать можно! А если добавить к ней вторую ноздрю, потом всю голову вынуть из воды… Позитивист нам пишет с нахрапом, приводя нашу цитату: «Сама по себе специфика цивилизации (и социализма как высшей из ее известных ныне форм) – в СМЕШЕНИИ, СОЧЕТАНИИ, СОСУЩЕСТВОВАНИИ закона и беззакония». Перечитайте и подумайте на досуге, что здесь изложено. Мы не только на досуге, мы постоянно об этом думаем! Это же не просто фраза, а продукт «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет»! И цивилизация (скажем, древнеегипетская или древнеримская, или феодальная), и социализм, как высшая ее фаза из пока состоявшихся – предполагают в себе Х% законности и Y% беззакония в смешении, сочетании, сосуществовании. Прогресс же цивилизации в том, что икс растет, а игрек уменьшается. Регресс – в обратном. Послушайте, нельзя же сказать, что в Древнем Египте совсем не было никаких законов! Но нельзя сказать и обратного – что там все жили по этим законам и всегда их выполняли безупречно! И с советским обществом то же самое (только пропорция другая). И современное общество, каким бы ужасным оно нам ни казалось – все еще сохраняет в себе массу «пережитков» цивилизованного образа жизни, массу, правда, деградирующих, но еще отчасти работающих институтов права! Динамика ясна, динамика обозначена англосаксами – все это идет на слом, на утилизацию – но само по себе наличие процента исполняемости законов бесспорно (жаль, снижается год от года). Если вы хотите, чтобы законы (правильные, умные, толковые – хорошо известные человечеству) работали – нужно пройти по всей цепочке ТОПОЛОГИИ цивилизации.
То есть понять автомобиль в целом, а не только вращательный момент, присущий колесу, катящемуся под гору. Мы понимаем, что законы – это карательный инструмент принуждения к добру аморального меньшинства, придуманный моральным большинством. И если это меньшинство растет, перестает быть меньшинством – то с законами можно попрощаться, качество и содержательность их текстов уже не имеют никакого значения, как и качества книги для того, кто отказался от чтения. Поскольку почва, на которой произрастает закон – общественная мораль, то единственный путь укрепления законности – это укрепление морали. Чем меньше процент потенциальных преступников, тем легче обеспечить законность. В случае же роста этого процента, после определенного критического уровня, закон просто отключается, «падает в обморок», он не рассчитан на такие перегрузки. Приведу пример: из всех советских прокуроров только В. Илюхин возбудил против М. Горбачева дело о государственной измене, после чего был вышиблен из органов прокуратуры. Это и есть пример глубокого обморока правоохранительной системы (атеисты вправе записать эту «заслугу» на свой счет!) – когда и преступление очевидно, и отсутствие его наказуемости – тоже очевидно не меньше. Когда мы начинаем сетовать (как И.А. Ефремов в 1969 году), что общество, особенно молодежь, становится массово аморальным и безответственным – мы обязаны двинуться по логической цепочке дальше. «Вы хотите моралей? Их есть у кого?!» Из последних писем И.А.Ефремова Э.К. Олсону: «…Некомпетентность, леность и шаловливость «мальчиков» и «девочек» в любом начинании является характерной чертой этого самого времени. Я называю это «взрывом безнравственности», и это мне кажется гораздо опаснее ядерной войны. Мы можем видеть, что с древних времен нравственность и честь (в русском понимании этих слов) много существеннее, чем шпаги, стрелы и слоны, танки и пикирующие бомбардировщики. Все разрушения империй, государств и других политических организаций происходят через утерю нравственности. Это является единственной действительной причиной катастроф во всей истории, и поэтому, исследуя причины почти всех катаклизмов, мы можем сказать, что разрушение носит характер саморазрушения. Когда для всех людей честная и напряженная работа станет непривычной, какое будущее может ожидать человечество? Кто сможет кормить, одевать, исцелять и перевозить людей? Бесчестные, каковыми они являются в настоящее время, как они смогут проводить научные и медицинские исследования? Поколения, привыкшие к честному образу жизни, должны вымереть в течение последующих 20 лет, а затем произойдет величайшая катастрофа в истории в виде широко распространяемой технической монокультуры, основы которой сейчас упорно внедряются во всех странах, и даже в Китае, Индонезии и Африке…»
Если за процессом нет присмотра, то от кого мы узнаем, что нет злоупотреблений? Получается – только от тех, кто совершает эти злоупотребления! Согласитесь, не очень надежный источник… Но если за процессом есть присмотр, то чей он, как и откуда осуществляется? Злоупотребления выявляются, караются – но кто это делает? Потому что внутри системы выявлять злоупотребления могут только те, кто ими же может воспользоваться. Если злоупотребления власти выявляет сама власть, то стоит ли удивляться, что ни одного не выявит? «Когда сам с собой разговариваешь – почему-то всегда прав»… В трудах Ленина это ключевой вопрос. Ленин прекрасно понимал, что нельзя доверять власти саму себя контролировать, это все равно, что отменить вообще всякий контроль. Потому Ленин изощрялся в выдумке различных форм внешнего контроля: рабоче-крестьянская инспекция, народный контроль, собрания трудовых коллективов, наконец, сама по себе Власть Советов, в рамках которой (теоретически) народ управляет сам собой, начальник и подчиненный – одно лицо, которое самому себе отдает команды… Ничего из этого не сработало, как мы уже знаем, и не могло сработать. Потому что народ состоит из лиц, пребывающих в состоянии неустранимого экономического антагонизма. Они могут объединиться перед лицом угрозы внешнего истребления – но и только. Сам по себе народ – это люди, которые делят между собой ограниченный ресурс благ. Чем больше одному – тем меньше другому! И от этого состояния нашего мира, никуда не уйти (только в монастырь). Если вы создаете внешний для власти институт, который контролирует власть, то этот институт сам становится властью (а прежняя власть перестает ею быть) – и все возвращается на круги своя. Снова возникает круг персон, которые сами себя оценивают, и было бы странно, если бы они это делали сурово… Таковы наши размышления. Выводы из них каждый волен делать свои, но логики еще никто не отменял…» (Николай Выхин, команда ЭиМ). Короче говоря, Мировые законы действуют сами по себе, и независимо от воли людей. Однако их действие, которые приводят к каким-то конкретным изменениям нашего мира, трактуют опять-таки люди. И от этого обстоятельства нам с Вами «никуда не деться», что бы мы обо всем этом ни думали. А между тем, «все люди разные», а стало быть, и трактовки законов, и выводы из них — у каждого человека на Земле – свои. И к «единому знаменателю» люди могут прийти только одним путем – через коллективное сознание общества, в котором они живут. А что такое «коллективное сознание»? Как ни крути, но единственным логичным ответом на этот вопрос является такой: «Коллективное сознание представляет собой алгебраическую сумму ВСЕХ МЫСЛЕЙ ВСЕХ УЧАСТНИКОВ того или иного человеческого общества. При этом похожие мысли суммируются, а противоположные – вычитаются. А стало быть, если общество разъединено, то и его коллективное сознание стремится к нулю. И к «единому знаменателю» такому обществу никак не прийти. Именно это явление мы с Вами и наблюдаем «во всей его красе» в современном западном обществе. В какой-то мере разъединено и наше нынешнее русское общество, однако в значительно меньшей степени. Подумайте над этим, уважаемый читатель. И хорошенько подумайте, особенно, если Вы уверены, что коллективизм – это плохо.