Пару слов о переходных эпохах
И начнем мы эту главу со статьи Ростислав Ищенко — «Мировые войны: приквел и сиквел». «Приквел: В 1618 году началась Тридцатилетняя война. До Первой мировой она считалась самой разрушительной войной в Европе, а для Германии по разрушительности и демографическим последствиям даже превзошла результаты обеих мировых войн. Некоторые историки называют Тридцатилетнюю войну Первой мировой, причем их позиция имеет достаточно серьезные основания. Достаточно вспомнить, что в Тридцатилетней войне активно участвовали Испания и Португалия, которые до 1640 года были объединены личной унией и поддерживали австрийских Габсбургов, а потом воевали друг против друга. На тот момент это были две крупнейшие колониальные империи, во владениях которых никогда не заходило солнце. Испания, помимо американских территорий, простиравшихся от Патагонии на Юге нынешней Аргентины до Великих Озер на нынешней границе США и Канады, контролировала территории в Северной Африке, Нидерландах, Италии и в западной части Германии. Ей также принадлежали Филиппины. Португалия владела Бразилией, колониями вдоль всего африканского побережья (как западного, так и восточного), территориями на юге аравийского полуострова и в зоне Персидского залива, в Индии (Гоа, Мадрас, Бомбей, Диу, Малабарское побережье), Индонезии (Тимор и ряд других малых островов Зондского архипелага) и Китае (Макао и частично Формоза – нынешний Тайвань), контролировала Цейлон. В войне принимала участие (в форме войны 1632-34 года с Речью Посполитой) Россия. Также активно участвовали в конфликте Швеция, королевство Дании и Норвегии, Трансильвания, Османская империя. В общем, из великих держав того времени, за пределами конфликта оказались только Япония, которую как раз в период 1616-1641 года полностью (до второй половины XIX века) закрыли от иностранцев Хидэтада и Иэмицу – второй и третий сегуны из рода Токугава. И Китай, который был закрыт для внешних контактов Минами, и оставался закрытым при Цинах. Сухопутные боевые действия шли в основном в Европе. Но в колониях европейцы и так постоянно воевали друг с другом, к тому же Тридцатилетняя война усугубила ситуацию с пиратством на морях. Именно в это время основные торговые пути за пределами северных морей, а это, по сути, весь мировой океан (Атлантика, Индийский и Тихий океаны) освоили галеоны. – Полувоенные, полу торговые корабли, вооруженные мощной артиллерией и способные постоять за себя в любом морском бою, так как редко какое путешествие обходилось без столкновения с корсарами на службе конкурирующих величеств.
Формальная причина конфликта была религиозная – конкуренция между протестантами и католиками за доминирование в Германии. На деле это была первая война за передел мира. Новые «империалистические хищники», в виде растущих Франции и Англии (в скором будущем Великобритании) тяготились военно-политическим и финансово экономическим глобальным господством испано-австрийских Габсбургов и желали сменить систему. У Габсбургов же в роду больше не оказалось монарха столь великого, проницательного и предусмотрительного, как Карл I испанский (он же Карл V, император Священной Римской империи германской нации). Карл разделил свои владения, между сыном (Филиппом II, королем Испании) и братом (Фердинандом I, эрцгерцогом австрийским, ставшим императором Священной Римской империи). Император оказался значительно слабее короля, так как ему достались вечно мятежные и проблемные германские земли с сильными и амбициозными территориальными князьями, разделенные к тому же вопросом веры. Филиппу, кроме Испании, Португалии и их гигантских заморских владений достались богатые и спокойные территории в Италии, Нидерландах и рейнской зоне. Территориальные владения испанских королей были расположены так, чтобы было как можно удобнее душить главного европейского конкурента Испании того времени – Францию. С английскими Тюдорами Карл установил прекрасные отношения. Филипп II был женат первым браком на королеве Англии Марии Католичке, дочери Генриха VIII Тюдора от первого брака (с Екатериной Арагонской) и даже успел до смерти жены «поработать» королем-консортом Англии. Если бы не быстрая смерть Марии и отсутствие у них наследника, Англия могла присоединиться к испано-португальской личной унии. В общем, Филипп, по замыслу Карла должен был процветать, как король Испании и гегемон Европы и мира, а его германские родственники, разгребать завалы мелкой германской политики, получив утешительный приз в виде императорского титула. Но Филипп не справился. Он поссорился с голландцами и англичанами, упустил Францию, разоренную и истощенную религиозными войнами и лежавшую почти в его руках, а также слишком сильно переживал о судьбе своих германских родственников, которым усилено помогал, и мирового католицизма. Роковым для Испании стало то, что эту политику унаследовали наследники Филиппа. В результате Испания сто лет вела войны в интересах германских Габсбургов, им не помогла, себя истощила и к началу XVIII века, несмотря на гигантские колониальные владения, оставалась великой державой только по названию – реально великие державы как раз начали войну за Испанское наследство.
Но пока на дворе только начало XVII века, в Испании и Португалии правит Филипп III – сын Филиппа II и внук Карла V (императора), а в Германии местные протестанты, несмотря на положения Аугсбургского религиозного мира, гласившие «чья власть, того и вера», пытаются активно теснить католиков. Католики, для защиты своих интересов создают Католическую лигу, во главе с герцогом Баварии (курфюршество его предки потеряли за мятеж против Карла V). Протестанты, для координации действий, создают Евангелическую унию, главой которой становится курфюрст Пфальца пфальцграф Фридрих V. Первые десятилетия XVII столетия чехи наслаждаются почти независимым самоуправлением, в дела которого мало вмешиваются императоры Фердинанд I, Рудольф II (этот вообще жил в Праге и особенно благоволил чехам) и Матвей. И тут императором и королем Чехии становится Фердинанд II Габсбург, племянник бездетного Матвея и ярый католик, мечтающий восстановить позиции католической церкви. Чехи превентивно решают, что «мы здесь власть» и отказываются признавать Фердинанда своим королем, выбрасывая слишком лояльно настроенных по отношению к императору представителей местного самоуправления в окно ратуши (это у них красиво называется «вторая пражская дефенестрация»). Королем они провозглашают курфюрста Пфальца Фридриха V. Расчет их тонок: Пфальц – одно из самых богатых курфюршеств и может на собственные средства нанять армию профессиональных солдат под командованием грамотного генерала. Фридрих, по совместительству, глава Евангелической лиги, значит, все протестантские княжества помогут ему. Он зять английского короля, значит, и английский король поможет тоже. В общем, чехам ничего не надо делать – императора победят за них, а они, как и раньше, будут наслаждаться «свободами». Естественно, когда речь шла о «свободах», имелись в виду «лучшие люди» — дворянство и купеческая верхушка (городской патрициат). Но все пошло совсем не так, как ожидали чехи. Германским княжествам не за что было воевать. Тем более что некоторые князья уже с опаской присматривались к амбициям собственных протестантов и подумывали о возвращении в католичество. Английский король не желал ссориться с Испанией, которую считал важной союзницей против набиравшей силу Франции. В общем, Фридриху никто не помог. Наемников он, правда, нанял, но наемники, которых предоставила императору Католическая лига и получившие императорский патенты командиры, вроде только начинавшего набирать вес Валленштейна, оказались лучше обученными, мотивированными и разгромили чешско-пфальских наемников у Белой горы, фактически в предместье Праги.
Фридрих, получивший прозвище «зимнего короля», так как правил одну зиму, бежал, чехов усмирили без особых жестокостей, условия мира для Пфальца были продиктованы суровые, но в целом щадящие. Тут бы и сказочке конец – не состоялся чешский майдан XVII века, да и Бог с ним, не очень-то и хотелось. Конечно, кого-то казнили, кто-то потерял владения, кого-то ограбили и убили (или только ограбили) наемники. Но пока еще все было в пределах разумного – отдельные эксцессы не превратились в катастрофу, население почти не заметило, что была война. Однако такое окончание войны обеспокоило практически всех окружающих суверенов, так как резко повышало авторитет и возможности императора. Европа с ужасом обнаружила, что прямо в ее сердце из разрозненных княжеств может вырасти мощная империя, объединенная сильной, волевой и целеустремленной властью. Война с тех пор длилась еще 28 лет. Почти все, кто ее начинал и раздувал успели к концу умереть. Погибли наиболее активные и успешные полководцы (Густав-Адольф II, король Швеции, Валленштейн, ставший к концу карьеры генералиссимусом и имперским князем, граф Тилли, граф Паппенгейм). Протестанты не захватили, а католики не восстановили полное доминирование в Германии. Императорская власть ослабела, и контроль над Германией окончательно перешел в руки территориальных князей. Испания надорвалась, помогая родственникам в ненужной ей войне. Вышла из унии Португалия, приоритет на морях и в освоении колоний сместился в пользу Англии, Франции, Голландии. В течение ближайших 60 лет французские Бурбоны отняли у Габсбургов Испанию, Неаполитанское королевство, Франш-Конте, значительную часть Фландрии. Сама же Германия умылась кровью, потеряв в среднем половину, а в отдельных местностях до 2/3 населения, десятки сожженных крупных городов – ремесленных и торговых центров, разоренное крестьянство, пустые деревни, необрабатываемые поля, остановившаяся торговля – в Германии и через сто лет Тридцатилетнюю войну помнили, как величайшее бедствие в истории. Главное же, что к концу войны никого уже не интересовало из-за чего она начиналась. Из главных участников свою мечту реализовал только Максимилиан I, герцог Баварии, вернувший в семью ранее утраченный титул курфюрста, впрочем, мало что дававший в новых условиях, когда князья были озабочены развитием своих доменов, а императорский титул практически закрепился за домом Габсбургов – слабое утешение за потерянную реальную власть. Да и разорение самой Баварии в многолетней войне явно не окупало возврат эфемерного титула.
Фактически 28 из общих 30 лет война шла в интересах внешних игроков, которые ее поддерживали, спонсировали и извлекали из нее бонусы. Немцы (саксонцы, баварцы, австрийцы, прочие), а также славянские подданные империи и армии северных королевств, служившие наемниками французской политики, равно как и нанимавшиеся во все враждующие армии швейцарцы (католические кантоны к католикам, протестантсксие к протестантам) стали простым расходным материалом. Война могла бы идти вообще «до последнего немца», но французских политиков отвлекли внутренние дела, режиму Регентства пришлось выяснять отношения с собственной Фрондой. Поэтому Германии повезло уцелеть и восстановиться. При этом внутригерманские участники процесса все 28 лет активно пытались друг с другом договориться. И у них почти получалось, но в момент, когда соглашение вроде бы достигалось и пушки умолкали, вновь появлялись внешние «доброжелатели» и предлагали золото, оружие, наемников, только бы это увлекательное занятие не завершалось. В конце концов, к моменту подписания Вестфальского мира все были настолько истощены, а первоначальные причины столкновения настолько канули в Лету, что стороны искренне мечтали договориться хоть о каком-нибудь мире, чтобы завершить весь этот ужас. Тем не менее, только о том, кто имеет право присутствовать за столом переговоров, а кого «здесь не стояло» стороны до хрипоты спорили с 1641 по 1648 годы. И все это время продолжалась жесточайшая война, которая к тому моменту не так убивала на полях сражения, как вымаривала голодом целые регионы, с которых кормились враждующие армии, а выжившие при грабежах крестьяне, лишившись хозяйства, чтобы просто выжить нанимались на службу в армию, пополняя ее ряды и продолжая конвейер смерти. Моралите: Когда все начиналось, требования и желания сторон были более, чем умеренными. Никто не ждал долгой войны и не считал, что противоречия столь глубоки, что из-за них стоит идти на такие жертвы. Все могло, и должно было закончиться очень быстро и почти комически, после битвы у Белой горы. Но война открыла дверь иностранному вмешательству. С этого момента каждая сторона, оказываясь перед соблазном переиграть проигранное, или выиграть побольше, опираясь на иностранную помощь, не могла устоять. В каждый отдельный момент, принимая решение «повоевать еще немного» его инициаторы верили, что это действительно совсем чуть-чуть. И даже не столько повоевать хотели, сколько попугать оппонентов продолжением войны и получить лучшие условия на переговорах. В конце концов, выяснилось, что все настолько разорились на эту войну, что заключить компромиссный мир очень сложно, так как он не оправдывает расходы. Ничьи расходы. Если бы не тотальное истощение всех участников и не отвлечение вешних сил на собственные проблемы, война бы не остановилась. Это классическое (хоть и сказанное по поводу Первой мировой): «Войны никто не хотел. Война была неизбежна!»
Сиквел: Когда начинались Первая и Вторая мировые войны, стороны, как и в начале Тридцатилетней, рассчитывали на короткий конфликт, который без особых издержек определит победителя, после чего установится новый баланс глобальных взаимоотношений. Войны эти формально закончились. Подписаны капитуляции и мирные договоры, закончилась даже Холодная война, разгоревшаяся по итогам Второй мировой между победителями. Но реальный победитель не определен до сих пор. Постоянно находятся недовольные, желающие пересмотреть итоги этих войн. Кстати, популярная угроза «перепоказать» исходит из уверенности, что сейчас все быстро и красиво оформим и без особых издержек вступим в прекрасный новый мир. Но все время «быстро и красиво» не получается, а прекрасный новый мир с каждым разом оказывается все дальше. Вестфальская система, пришедшая на смену глобальному доминированию Габсбургов, оказалась главным итогом Тридцатилетней войны. По этому итогу она оказалась эффективнее всех официальных мировых войн вместе взятых. После Второй мировой войны и возникла убежденность, что Вестфальская система уничтожена едва ли не Великой Французской революцией, после Первой мировой добита Версальской и окончательно похоронена Ялтинско-Потсдамской после Второй мировой войны. На самом деле Вестфальская система гибнет до сих пор. Главным отличием Вестфальской системы в международных отношениях стало то, что она зафиксировала переход от династической политики феодальной эпохи к политике государственных интересов капиталистической эпохи. Ее внешним выражением стала постоянная борьба за источники сырья, рынки сбыта и контроль торговых путей, обеспечивавшая временным победителям возможность приоритетного расширения их экономик, за счет интересов других участников процесса. Физически эта политика была оформлена в виде колониальной и неоколониальной экспансии великих держав, периодически взрывавшейся войнами за передел мира. Концом своей эволюции система видела провозглашение единого всемирного государства. Поэтому Фукуяма и объявил момент воздания глобальной американской гегемонии «концом истории». Только концом истории это было ровно таким же, как Тридцатилетняя война (и ряд сопутствовавших ей конфликтов) была концом истории «развитого феодализма», так как подвела черту под глобальной гегемонией Габсбургов, ставшей пиком позднефеодального развития, лебединой песней европейского феодализма.
Сейчас началась Третья (с учетом Тридцатилетней – четвертая, Холодной — пятая) мировая война. Эта мировая война отличается от официальных Первой и Второй и сближается с Тридцатилетней тем, что подводит итог существованию капиталистической системы в том виде, в каком она была образована Вестфальским миром. Вестфальская система, пройдя в своем развитии несколько кровавых этапов, дошла до своей лебединой песни – американской глобальной гегемонии и быстро исчерпала ее возможности. Однако система – есть система. Огромное количество людей на всех ступенях социальной лестницы интегрированы в нее, и только благодаря этому, получают свой хлеб насущный. Они хотят стабильности, которой невозможно достичь в системе, достигшей пределов своей компетенции, вошедшей в резонанс и начавшей разрушаться. Так же, как католики и протестанты искали стабильность: первые в консервации старой религиозной системы, а вторые в ее реформировании (по представлениям того времени правильная религия должна была обеспечить правильную экономику и социальный мир), сейчас люди пытаются изобрести из старых ошметков некие новые «идеологии», которые должны показать им дорогу к новому лучшему миру. А так как «новые» идеологии никого никуда не ведут, кроме морально-исторического тупика, то консерваторы предлагают вернуться в архаизированное (согласно их далеким от исторической правды представлениям) прошлое, включая вполне феодальное доминирование религии в экономике и общественной жизни, что в наших условиях невозможно без катастрофической экономической и демографической деградации. В своем противостоянии идейные оппоненты, точно как в начале Тридцатилетней войны католики и протестанты, мобилизуют себе на помощь государства, после чего конфликт переносится из теоретической плоскости в сферу внутренней и внешней политики. В результате, любое мелкое столкновение интересов, которое в иное время было бы спокойно разрешено в ходе не слишком сложных переговоров, рассматривается в рамках глобального идейного противостояния спасателей системы и реформаторов системы. В ходе конфликта спасатели и реформаторы могут по несколько раз поменяться местами. Россия с Украиной спокойно договорились бы еще в конце 90-х об условиях взаимовыгодного, спокойного и мирного развития, от которого выигрывали бы обе стороны. Но пришли внешние интересанты, поманили Украину «успешностью ЕС», постепенно вывели мелкие разногласия на уровень серьезных противоречий, раздули конфликт и, в итоге бросили украинцев в войну против России. Начало было, как у чехов на Белой горе и этим все могло закончиться – в Стамбуле с Киевом были согласованы весьма умеренные условия мира.
Но вновь пришли «доброжелатели» и война идет пятый год, последствия для Украины вполне сравнимы с последствиями Тридцатилетней войны для Германии, но золото, оружие и наемники продолжают течь рекой и количество желающих продолжать войну «до последнего украинца» на Западе не сокращается. Местное же население скоро может перестать убегать от ТЦК, так как в армии хоть как-то кормят. Не факт, что будут продолжать кормить за пределами – война по ожесточенности выходит на тот же уровень, которого Тридцатилетняя достигла в 1631 году во время печально известной осады Магдебурга, крупные украинские города могут оказаться в том же состоянии, в каком оказался к моменту взятия Бахмут. У Ирана и вовсе было соглашение с США, заключенное еще с Обамой, вполне удовлетворявшее всех. Тем не менее, в 2025-26 годах Иран уже в третий раз подвергается американо-израильскому нападению. Ситуация аналогична той, что на Украине – вроде бы никто не отказывается от переговоров, вроде бы можно договориться, но поскольку это всего лишь одна небольшая площадка общего глобального противостояния (борющейся за свое сохранение отжившей системы), договориться не выходит. – Не дают принципиальные глобальные противоречия, которые на местном уровне вроде бы и не заметны, но играют в конфликте главную роль. В борьбе систем ставки слишком высоки, чтобы морочить себе голову вопросом кто кого вбомбит в каменный век: персы ли евреев и эмиратских арабов, Израиль ли и Эмираты при помощи США персов или все вместе друг друга. Конец украинской войны только замаячил, а Европа тут же объявила подготовку к «войне-продолжению», в которой собирается противостоять России самостоятельно. США не разобрались с Ираном, увязли в конфликте с ним, но угрожают Кубе и Китаю. Потенциал роста глобального конфликта далеко не исчерпан, а главные выгодоприобретатели уходящей системы – США и ЕС не собираются соглашаться с утратой гегемонии. С чехами империя разобралась к 1621 году, с Пфальцом к 1623 году. Война после этого продолжалась 25 лет. Если в этом году мы утихомирим свой «пфальц» на Украине, это не значит, что все закончится. Тридцатилетняя война завершилась тогда, когда Запад устал воевать – продолжение войны перестало сулить хоть какую-то дополнительную выгоду, риски при этом не снизились. Вряд ли в нашем случае будет иначе. Мы находимся на сломе системы, и она будет защищаться до конца. Единственной позитивный момент заключается в том, что поскольку сейчас ареной столкновения реально является весь мир, с высокой долей вероятности следующая площадка горячей войны может оказаться в регионе, относительно удаленном от наших границ. В плане политическом и экономическом будет не легче, но психологическое давление событий на массы снизится. Тем более промежуточная победа на Украине должна добавить толику оптимизма. В остальном же можем констатировать, что Вестфальская система приходила большой кровью, жила большой кровью и уходит большой кровью. Да Бог, чтобы не нашей» (Ростислав Ищенко).
На взгляд автора этого сайта, очень умная статья. Да, кое в чем, можно поспорить и с ней, но общий вывод останется все тот же: Мы с Вами живем в переломное время, когда одна эпоха сменяется другой, и пока этот «перелом» не случился (а он, по мнению автора этого сайта, еще не случился), и кости после перелома не срастутся, окончательный мир, увы, НЕ НАСТУПИТ. – И где-то, причем, в обязательном порядке, эта мировая война все равно продолжится. А «окончательно зажить сломанные кости» смогут никак не раньше начала следующего 22 века. Вот и получается, что нынешняя «переходная эпоха» длится в общей сумме более пятисот лет (если ее началом считать 1618 год). И за это время уже произошло, и еще произойдет смена двух дюжин поколений людей. Много это, или мало? – сказать трудно, однако от рождества Христова на сегодняшний день сменилось лишь 85 поколений людей. И люди, жившие тогда на Земле, тоже считали, что они живут в переходную эпоху. Вот и получается, что какую бы эпоху мы с Вами не рассмотрели бы, она, так или иначе, окажется ПЕРЕХОДНОЙ. Что означает только одно, люди – очень переменчивые существа, и их главная задача в этом мире – меняться самим, и изменять окружающий их мир. Что они, причем, с большим удовольствием, и делают на протяжении всей своей истории. И поводом для коренных изменений всегда выступали самые различные войны. Нынешняя же переходная эпоха отличается от всех остальных эпох только одним – после ее завершения в нашем мире, наконец-то, наступит долгожданный мир, а поводом для изменений (и людей, и мира) станет обычная конкуренция между различными людьми, от которой людям никогда не избавиться. Ибо соревновательный инстинкт присутствует в подсознании каждого человека на Земле. А люди, хотя и называют себя «разумными», 80% всех своих действий совершают по приказу своего подсознания, а не разума. Кстати, многие зоопсихологи, среди которых можно отметить Дж.Гудолл, Л.А. Фирсова, Н.Н. Ладыгину-Котс и В.Келера, в своих опытах показывают, что доля разумных поступков у высших животных если и уступает человеку, то ненамного. «Универсальность» любого поведения, как основы приспособления к внешним условиям возможна потому, что в его основе лежат три взаимодополняющих механизма. Первый из них – это инстинкты, т.е. наследственно запрограммированные, практически одинаковые у всех особей данного вида акты поведения, которые надежно обеспечивают существование в типичных для вида условиях. Второй механизм – способность к обучению, которая помогает успешно приспосабливаться уже к конкретным особенностям среды, с которыми сталкивается та или иная особь. Привычки, навыки, условные рефлексы образуются у каждого животного индивидуально, в зависимости от реальных обстоятельств его жизни.
Долгое время считалось, что поведение животных регулируется только этими двумя механизмами. Однако удивительная целесообразность поведения во многих ситуациях, совершенно не типичных для вида, и возникающих впервые, порой совершенно неожиданно, заставляла и ученых, и просто наблюдательных людей предполагать, что животным доступны и элементы разума: Способность особи успешно решать совершенно новые задачи в ситуации, когда у нее не было возможности ни последовать инстинкту, ни воспользоваться предыдущим опытом. Как известно, образование условных рефлексов требует времени, они формируются постепенно, при многократных повторениях. В отличие от них разум позволяет действовать правильно с первого же раза, без предварительной подготовки. Это наименее изученная сторона поведения животных, она долгое время была – и отчасти остается – предметом дискуссий. Ученые называют сообразительность животных по-разному: мышлением, интеллектом, разумом или рассудочной деятельностью. Как правило, добавляется еще слово «элементарный», потому что как бы «умно» ни вели себя животные, им доступны лишь немногие элементы мышления человека. А самого высокого уровня развития достигает мышление человекообразных обезьян. Они способны не только к планированию своих действий и предвидению их результата при решении новых задач в новой ситуации – им свойственна также развитая способность к обобщению, усвоению символов и овладению простейшими аналогами языка человека на уровне 2,5-летнего ребенка. Вот, собственно, и вся разница между людьми и высшими животными. Очевидно, что двух – трех летние дети без руководства взрослых не способны создать свое чисто «детское» сообщество, а потому, это не получилось сделать и животным за всю немалую историю их существования. Увы, но и многие современные люди не хотят, не то, чтобы построить какую-то новую Цивилизацию, но даже сохранить старую, уже созданную их предками. И предпочитают, решать вопросы взаимодействия друг с другом, как и все животные — с помощью применения силы, отчего и возникают войны. И пока люди не переборют в себе это животное свойство, «светлого будущего» им не видать. Ну а любая ЖИЗНЬ олицетворяет собой как раз ПЕРЕХОД. Сначала от смерти (существование внутри Мирового разума) к индивидуальной жизни (существование рядом с ним). А потом, и, наоборот, от жизни (существование вне Мирового сознания) к смерти (возвращение в Мировое сознание). Вот и выходит, что все живые люди всегда живут, исключительно, в «переходную эпоху». И мы с Вами, уважаемый читатель, не составляем исключения. А чтобы избавиться от «животных привычек», нам нужно лишь «вернуться к себе». Вот что по этому поводу пишет Ироничный Будда» в своей статье – «Как стать собой, не привлекая внимания санитаров».
«Самое опасное в том, чтобы стать собой, — не само становление. Само становление обычно происходит довольно тихо: человек однажды перестает врать себе, снимает с лица выражение вечной готовности соответствовать, закрывает внутренний отдел по обслуживанию чужих ожиданий и вдруг обнаруживает, что его настоящая жизнь все это время стояла рядом, как скромный гость без приглашения. Опасность начинается позже, когда он по привычке выходит с этим лицом в общество. Общество, надо признать, не всегда готово к людям, которые перестали изображать удобную мебель. Нормальный человек — это человек, которого все приблизительно понимают. Он отвечает «нормально», когда его спрашивают «как дела», даже если внутри у него рушится цивилизация. Он улыбается там, где принято улыбаться, возмущается там, где положено возмущаться, мечтает о том, о чем мечтает его социальный слой, и страдает так, чтобы не нарушать общую акустику помещения. Нормальность — это не здоровье. Это договоренность о допустимой степени отсутствия себя. Поэтому, если вы решили стать собой, делайте это осторожно. Не надо сразу выходить на улицу с горящими глазами и сообщать родственникам, что вы больше не будете жить из страха, вины и привычки. Родственники могут вызвать не санитаров, конечно, времена стали тоньше, но семейный совет, психологическое давление и срочную лекцию о реальности никто не отменял. Реальность, в их понимании, обычно означает: «Вернись обратно в ту форму, в которой нам было удобно тебя любить». Первое правило осторожной подлинности: не объявляйте революцию там, где достаточно перестать участвовать в собственном свержении. Не нужно говорить: «Я теперь другой человек». Это слишком громко. Другие люди сразу напрягутся, потому что им придется пересмотреть старые инструкции по обращению с вами. Лучше начните незаметно. В одном разговоре не согласитесь автоматически. В одном выборе не предайте себя ради мира в помещении. В один вечер лягте спать не тогда, когда закончились чужие запросы, а тогда, когда ваше тело попросило милости. Революция души часто начинается не с манифеста, а с фразы: «Сегодня я не могу». Второе правило: не путайте подлинность с демонстрацией подлинности. Быть собой — не значит немедленно рассказать всем всю правду, которую вы копили двадцать лет под крышкой хорошего воспитания. Честность без любви легко становится местью, переодетой в духовную смелость. Человек говорит: «Я просто стал настоящим», — и начинает раздавать окружающим удары непрожитой обиды под видом откровенности. Это не подлинность. Это аварийный сброс внутреннего давления на ближайших прохожих. Настоящая подлинность тише. Она не требует зрителей, потому что не пытается доказать свое существование. Она может сказать «нет» спокойно, без прокурорского тона. Она может сказать «да» без самопредательства. Она может молчать, не наказывая молчанием. Она может уйти, не превращая уход в спектакль. Она может остаться, не превращая терпение в мученичество. В этом ее главная опасность для старого мира: подлинный человек перестает быть управляемым через кнопку вины.
Третье правило: берегитесь фразы «я такой, какой я есть». Это прекрасная фраза, если за ней стоит принятие, и довольно удобная помойка, если за ней спрятана лень, осознавать свои искажения. «Я такой, какой я есть» не означает «терпите мою грубость, потому что я, наконец, полюбил себя». Подлинность — это не лицензия на бессознательность. Это, наоборот, конец роскошной эпохи внутренних оправданий. Когда человек становится собой, он перестает прятаться не только от своей силы, но и от своих заблуждений. Быть собой — это не значит создать новый образ, более редкий, яркий и духовно убедительный. Быть собой — значит перестать продавать миру образ за право на любовь с его стороны. Четвертое правило: не пытайтесь стать собой слишком красиво. Красивое становление собой хорошо смотрится в книгах, фильмах и на обложках курсов. Там человек в белой рубашке стоит на рассвете, ветер развевает его обновленную личность, прошлое растворяется, а впереди открывается путь. В жизни все чаще выглядит иначе. Человек сидит на кухне, ест вчерашнюю гречку, не отвечает на сообщение, на которое раньше ответил бы из страха, и впервые за много лет чувствует не вдохновение, а странную пустоту. Потому что старая роль уже тесна, а новая еще не выдана. И это хорошая новость. Значит, он не поменял маску. Он на несколько минут остался без нее. Пятое правило: не ждите, что окружающие сразу обрадуются вашему возвращению к себе. Некоторым людям вы были нужны не как живой человек, а как функция. Утешитель. Спасатель. Слушатель. Виноватый. Сильный. Удобный. Понимающий. Тот, кто всегда подстроится. Тот, кто не скажет лишнего. Тот, кто простит заранее, еще до того, как его ранили. Когда функция вдруг начинает дышать, у системы возникают вопросы. Шестое правило: не ругайте тех, кто боится вашей подлинности. Они не обязательно плохие. Чаще всего они просто привыкли к вам прежнему и теперь чувствуют, что мебель в комнате начала ходить, говорить и выбирать собственное место. Мир формы любит стабильность. Личность любит узнаваемость. Ум любит инструкции. А живое, как назло, все время не помещается в инструкцию. Поэтому чужой испуг — не всегда вражда. Иногда это просто звук старой карты, которая трещит при встрече с новой территорией. Седьмое правило: не делайте из подлинности религию. Некоторые, едва перестав быть удобными, тут же становятся неудобными профессионально. Они превращают «быть собой» в новый пьедестал. Смотрят на остальных с мягкой печалью пробужденного обвинения и говорят: «Вы просто еще не встретились с собой». Это звучит глубоко, но пахнет той же старой гордыней, только теперь в свободной одежде. Подлинность не нуждается в превосходстве. Она слишком занята жизнью, чтобы строить кафедру. Восьмое правило: помните о теле. Тело раньше всех узнает, где вы предали себя. Голова еще объясняет, что все нормально, сердце уже сжалось, живот уже понял, плечи уже поднялись, дыхание уже стало мелким. Тело не философствует. Оно не читает лекций о предназначении. Оно просто показывает: здесь вы снова исчезли из себя.
Поэтому путь к подлинности часто проходит не через великое озарение, а через очень простые вопросы: «Что я сейчас чувствую? Где во мне напряжение? Чего я на самом деле хочу? Что я боюсь сказать? Почему мое тело уже знает правду, а ум еще ищет приличную формулировку?» Девятое правило: не спешите объяснять свою новую жизнь старым людям из прежней роли. Некоторые объяснения — это попытка получить разрешение. Человек говорит: «Я хочу, чтобы ты понял», — а внутри звучит: «Пожалуйста, разреши мне быть собой так, чтобы мне не было страшно». Но разрешение не приходит снаружи. Снаружи могут согласиться, поддержать, не понять, осудить, обидеться, восхититься, испугаться. Все это погода. А подлинность начинается там, где человек перестает выдавать погоде право решать, быть ли ему живым. Десятое правило: не бойтесь выглядеть странным. Странность — это часто первое впечатление, которое производит живое на тех, кто давно живет по шаблону. Но и здесь нужна точность. Быть странным специально — обычная форма зависимости от внимания. Быть странным естественно — побочный эффект возвращения к себе. Когда человек перестает подгонять свою душу под размер общественного кармана, из него начинают торчать края. Кто-то назовет это странностью. Кто-то — свободой. Кто-то просто промолчит, потому что его собственные края тоже давно устали быть сложенными. Стать собой — значит не уничтожить старое, а увидеть его назначение и перестать жить в нем по инерции. Это значит поблагодарить страх за охрану двери и все-таки открыть ее. Поблагодарить вину за попытку сохранить связь и все-таки выйти из самонаказания. Поблагодарить стыд за желание защитить от изгнания и все-таки показать лицо. Поблагодарить ум за карты и все-таки ступить на землю, которая на карте не помещалась. И тогда обнаруживается странное: настоящего человека не нужно придумывать. Его не нужно собирать из практик, концепций, чужих советов и красивых формулировок. Он уже есть. Он был под слоями «надо», «потерпи», «будь хорошим», «не выделяйся», «будь сильным», «не расстраивай», «докажи», «соответствуй», «заслужи». Он не исчезал. Он просто долго ждал, пока вы перестанете считать его опасным» (Ироничный Будда). И добавлять что-то свое к словам Ироничного Будды автор не станет (уж больно красиво написано).