Поговорим за Цивилизацию
И начнем эту главу со статьи Михаила Кунцева — «Кровь как ресурс: понятие «экономические проблемы» родилась вместе с табу на каннибализм». «Мы привыкли считать, что экономика начинается с нехватки. Ресурсы ограничены, потребности безграничны — этот постулат изучают на первых курсах. Но что, если мы заглянем глубже? Что, если сама конструкция нехватки — это не закон природы, а результат единственного, великого и ужасного культурного запрета? В дикой природе нет экономических проблем. Там есть только биологический баланс. Если травы мало — умрут слабые антилопы, и трава снова в изобилии. Если кислорода нет — погибнет все стадо. Механизм вымирания — это единственный и безжалостный «рынок» дикой природы. Он не знает кризисов перепроизводства, безработицы или дефицита. Там, где популяция сократилась до размеров доступной пищи, автоматически наступает изобилие. Люди сломали этот механизм в момент своего рождения как цивилизации. И «родильной площадкой» экономики стал запрет на поедание себе подобного. Представьте раннее человеческое стадо. Зимой — голод. В природе это означало бы: ослабевшие замерзают, стая их поедает (замыкая пищевую цепочку), а оставшиеся сильные живут в достатке. Решение проблемы дефицита было до криминального простым: превратить лишних людей в лишнее мясо. Но произошло чудо, которое мы называем моралью. Был наложен абсолютный запрет (табу) на каннибализм. Убийство себе подобного перестало быть способом регулирования запасов. И тут же мир перевернулся. Впервые в истории биологического вида нехватка перестала исчезать со смертью лишних. Теперь, когда еды не хватало на всех, исчез механизм «превращения крови в изобилие». Убить соседа и съесть его запасы стало нельзя. Более того, убийство объявили преступлением. Человечество добровольно (или под давлением эволюции) отказалось от главного природного инструмента ликвидации дефицита — хищничества внутри вида. С этого момента и началась ваша «экономическая проблема». Мы взяли на себя ответственность за выживание всех, включая слабых, больных и «лишних». Запретив каннибализм, мы запретили естественное умирание как способ достижения баланса. Теперь нельзя сказать: «Нас слишком много, давайте сократим население до размеров яблоневого сада». Приходится изобретать сельское хозяйство, запасы, кредиты, логистику, налоги. Вся экономическая наука — это стоны человечества, которое заперло себя в клетку «не убий» и теперь лихорадочно пытается накормить всех, отказываясь от единственного надёжного способа — съесть соседа. Это объясняет и вечные проблемы социализма.
Социализм — это максимальное развитие идеи запрета на «экономический каннибализм». Он запрещает даже символическое пожирание слабых сильными. Но, лишив систему последнего аргумента (естественного отбора через голод), социализм порождает вечный дефицит. Очереди… Сегодняшний капитализм пугает не кризисами, а тем, что он по запаху напоминает… возврат к доэкономической стадии. Геноцидные повадки — это не жестокость бизнеса, это ностальгия по природе. Когда современная корпорация увольняет тысячи людей накануне Рождества ради квартальной прибыли, она проводит акт экономического каннибализма. Жертва не зарезана и не съедена, но результат тот же: ресурсы перераспределяются за счёт исключения «лишних». Когда капитализм (через колониализм, войны или политику «шоковой терапии») уменьшает численность населения, чтобы оставшимся досталось больше ресурсов — он откатывается в эпоху до табу. В этом страшный парадокс: экономическая проблема исчезнет, как только мы снова разрешим убивать за ресурсы. Но тогда мы вернемся в дикую природу, где нет экономики, но есть стаи и прах. Понятие «экономическая проблема» родилось из ножа, который не опустился на горло соседа. Это цена, которую платит вид, решивший выживать сообща, а не за счет. Понимая это, мы смотрим на дефицит иначе. Дефицит — это не плохой расчет. Дефицит — это непрекращающееся чудо нашего отказа от легких путей. И каждый раз, когда правительство печатает деньги вместо того, чтобы сокращать население, или строит фермы вместо того, чтобы легализовать охоту на безработных — оно борется с экономической проблемой тем единственным методом, который отличает нас от волков. Волки не знают кризисов. Но у волков нет истории. Выбирайте» (Михаил Кунцев, команда ЭиМ). Но выбирая помните, что «Капитализм – это общество без будущего (аргументы по пунктам)» «Николай Выхин). «Чего нет у капитализма? — Образа будущего – такого образа, о котором можно хотя бы помечтать, если не достичь, о котором можно снять если не реалистичный, то хотя бы пропагандистский фильм. — Правосознания для обустройства настоящего времени. — Доброжелательности для вменяемой и адекватной оценки прошлого, его уроков и его опыта. Почему? Да потому что особый фокус цивилизации, который она проделала ПЕРЕД своим развитием, обеспечив этим фокусом свое развитие – религиозное представление о чужой жизни, как о ценности. Между тем вся логика дарвинистской борьбы за существование, за жизненное пространство предполагает, что чужая жизнь – зло, и чуть ли не абсолютное зло, борьбы с чужими жизнями за их выдавливание и отчуждение, в стремлении их обобрать и всего в свою пользу лишить – едва ли не главная цель «биосферного человека».
К. Лоренц писал на основе многолетних исследований: внутривидовая конкуренция самая жесткая, жестче межвидовой. Волк может убить зайца, но не претендует ни на зайчиху, ни на капусту. Тогда как другой заяц, чем ближе, с точки зрения подобия, тем больше идентичен по претензиям. Самому близкому нашему подобию нужно ВСЕ НАШЕ – отнять и себе присвоить. Слону с китом нечего делить, ибо слон в море не выживет, а вот с другим слоном – у слона полный спектр разногласий. За что ни схватись – они претендуют оба на одно и то же…С точки зрения дарвинизма, и вообще биологии, чужая жизнь враждебна даже до любого враждебного ее действия, ибо она объективно, одним своим существованием, съедает твои ресурсы. Ну, или ты съедаешь ее ресурсы, что неудивительно, ведь для нее, с ее точки зрения, ты в роли «чужой жизни». В такой ситуации чужая жизнь не может быть ценностью, как в религиозном особом и странном для биосферы искусственном парнике, оранжерее цивилизации. Если чужая жизнь – ценность (а не зло, с которым нужно решительно бороться) – то куда тогда девать дарвинизм, борьбу за существование, борьбу за жизненное пространство, наиболее острую форму рыночной конкуренции – ВНУТРИВИДОВУЮ, т.е. между наиболее близкими подобиями? Куда зоология, по-вашему, все это денет – чтобы признать чужую жизнь ценностью? В рыночной экономике человек пребывает в двух видах истребительной конкуренции: межвидовой и внутривидовой. Межвидовая: допустим, он производит шоколад, и заинтересован, чтобы поставщик хлеба был максимально беден, унижен, обделен, бесправен. Потому что чем хуже положение у поставщика хлеба для шоколадников, тем дешевле и угодливее он готов поставлять нужный и полезный шоколадникам продукт. Чем дешевле мука, тем большую долю в выручке пекаря составляет его труд, а чем дороже – тем больше приходится отдавать с продажи выпечки поставщику. Но при межвидовой конкуренции, стремясь сделать поставщиков нищими, бесправными – шоколадники все же нуждаются в них, и не хотели бы совсем убивать. Ибо кто же тогда будет производить хлеб, который шоколадник не производит? Гораздо хуже дело обстоит МЕЖДУ двумя шоколадниками. Никто их них не заинтересован в выживании другого, в отличие от поставщика хлеба. Ибо каждый шоколадник сам делает шоколад, и мечтал бы остаться единственным в мире шоколадником, окруженным нищими и бесправными производителями хлеба. И если производителя хлеба шоколадник стремится сделать нищим и бесправным, но сохранить ему жизнь, то себе подобного шоколадника – объективно, экономически, заинтересован просто уничтожить. Вышесказанное – причина, по которой у капитализма не может быть образа светлого, желанного будущего. Не потому, что буржуазная пропаганда халтурит (она работает великолепно и изощренно), не потому что капитализм не удосужился подумать о будущем. А потому, что с точки зрения будущего у свободного рынка – ЦУГЦВАНГ.
Как бы ни развивались события в свободной рыночной экономике частных собственников – они не могут дать светлого и желанного будущего. — Я всех уничтожу (а кого не уничтожу – порабощу и унижу), и останусь один во мраке? Какое же это светлое будущее? — Или еще хуже: я не смогу истребить врагов, они истребят меня – тем более, какое же это светлое будущее? — Или – третий вариант (его и рассматривают апологеты капитализма, как самый безобидный): мы застреваем в гниющей войне, в позиционной, вроде описанной Ремарком в «На Западном фронте без перемен», и линия окопов никуда не смещается. Но ведь очевидно, что и победа частного собственника, и его поражение, и равновесие в гниющей позиционной войне без конца и перемен – любой вариант крайне печален, безобразен, омерзителен, и образом светлого будущего быть не может. Потому при великолепном уровне капиталистической пропаганды, изощрявшейся в рекламных технологиях, запредельной виртуозности ее – никак не получается слепить хоть сколько-нибудь привлекательный образ будущего. Голливуд снял тысячи фильмов-апокалипсисов, тысячи антиутопий о конце света и гибели цивилизации, но НИ ОДНОГО – о грядущем процветании и радости за потомков. И немудрено: потомки бывают разные! Если победят соседские – твои потомки будут убиты или станут рабами, возможно, зомбированными биороботами (как украинские дегенераты). А если твои потомки победят, то же самое произойдет с соседскими. И если ты задумал снять фильм о светлом будущем ВСЕХ потомков рода человеческого – то какой вариант тебе подходит? Только тот, что ничего не поменялось, и как грызлись, так и грызутся через 100, 200, 300 лет потомки рода человеческого. Но это не фильм о будущем, а «дольше века длиться день», хроники остановленного времени, которое пытаются законсервировать в настоящем моменте без права развития, перемен, восхождения, движения вперед. Пока нет коллективной, общественной собственности, пока господствует частная собственность – актуальны только два варианта: — Либо ты отнял жизнь у других людей — Либо они у тебя. Рассмотрим на смешном примере: пляж для купания. Если он твой – то ты купаешься, а они нет. Если их – то они купаются, а тебе туда нет доступа. А для того, чтобы там могли искупаться все – пляж должен стать общественным, национализированным… Общее будущее требует общей собственности, если же собственность частная – то и общего будущего у общества никакого нет, и быть не может… Вряд ли будет сенсацией или странностью сказать, что для обустройства жизни по закону нужен закон. А как еще обустроишь законность – если закона нет, или он не работает, всеми оплеван и отвергнут?! Но достаточно ли мы понимаем, что сама идея правосознания, законности – родилась и окрепла в борьбе с частной собственностью и частным владением?!
Частная собственность и законность не только на практике противостоят друг другу и враждуют в конкретных ситуациях. Они фундаментально, логически, онтологически ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ. Или ты хозяин – или не хозяин. Если не хозяин – то решения за тебя принимает кто-то другой, извне. И если действует закон – то он принимает за тебя решения, извне и помимо тебя, не только эпизодически, но и фундаментально, сущностно лишая тебя возможности быть хозяином, принимать самостоятельные решения! Нельзя не понимать, что господство, владычество, самовластие – и подчинение, внешний контроль логически противостоят друг другу. Но если это так – то любой успех законности и правосознания будет достигнут за счет частной собственности, урезания ее прав и возможностей, снижения хозяйского произвола, приближения вчерашних хозяев к роли «винтиков в механизме». Если все на предприятии регулируется государственными законами (и режим труда, и режим найма, и гигиена, и права работников, и оплата труда, и т.п.) – ТОГДА ЧЕМ ЕГО СОБСТВЕННИК БУДЕТ ОТЛИЧАТЬСЯ ОТ НАЗНАЧЕННОГО ГОСУДАРСТВОМ ДИРЕКТОРА?! Ведь вся власть собственника заключается в возможности произвола, и если мы такую возможность устранили – мы вместе с ней устранили и все права частной собственности. Формально она может оставаться, но смысл в ней уже совершенно отсутствует. Нечто формально мне принадлежит, в том смысле, что записано за мной – но я ничего не могу с ним сделать по собственной воле… Это сродни тому, что иметь участки на Марсе, до которых не можешь добраться… Именно поэтому всякая борьба за собственность является борьбой против законности. Криминальные вспышки вокруг любой приватизации – не эксцессы исполнителей, а корневая суть частной собственности, которая не может быть выстроена иначе, кроме как на терроре и попрании закона криминалом. Тут дело не в чьем-то конкретном злом умысле, чьей-то конкретной порочности, а в самом устройстве системы, в целом. Если общество по факту состоит из рабов и господ, то, какое утверждение считать «столпом законности»: — Давай я буду господином, а ты рабом! Или наоборот, мазохистское: — Давай ты будешь господином, а я рабом! Второе, с нашей точки зрения, еще дальше от основных принципов законности, чем даже первое… Но почему же капитализм не может анализировать историю, опыт прошлого, наследие предков, все богатство их «ошибок трудных», их страданий и т.п.? По вышеуказанным причинам. Наука и познание, поставленные на службу частной собственности, обязаны участвовать в конкурентной борьбе. А значит, не могут обслуживать род человеческий, взятый в единстве, в целостности. Ведь для того, чтобы передать опыт и знания адекватно, без искажений, без злого умысла – я должен обладать критически необходимым уровнем благожелательности к тому, к кому обращаюсь. Если же я ему желаю смерти, если я вожделею его видеть в гробу, в белых тапочках – то как же я могу ему адекватно преподать уроки выживания?! Это что же я, давая адекватное образование кому попало – буду своими руками усиливать своих врагов, давать полезные орудия в борьбе со мной моим конкурентам?!
Глядя на украинского выродка, ублюдка, мутанта-выродка, на эту гнойную мразь, неспособную даже на животное понимание причинно-следственных связей, мы думаем в формате традиционного общества: вот предел падения человека. Для традиционного общества с традиционными ценностями украинский дегенерат (или трансгендер, родственный ему по уровню дегенератизма) – действительно, предел падения. Но для логики капитализма, которую мы озвучили выше, такой выродок – наоборот, высший пилотаж, предел мечтаний. Его модель веками создавали в лабораториях сатанисты, мечтая выпустить в мир именно тем зомби-каннибалом, каким мы его и видим. То есть: существом, не имеющим представления о будущем. Существом, полностью лишенным правосознания, не понимающим совершенно искренне, чем плохо даже самое садистское убийство или самое разнузданное мародерство, или торговля скальпами своих соплеменников. И существом, которое не в состоянии никакой опыт прошлого принять и осмыслить, извлечь уроки из того, что с ним случилось, не говоря уж об уроках того, что случилось с другими в прошлом. Бинго! Капитализм нашел для себя идеального постчеловека. А то, что этот постчеловек никоим образом несовместим с цивилизацией, с любым из ее институтов или направлений – то, по мнению капитализма, «побочный эффект» и «допустимый ущерб»…» (Николай Выхин, команда ЭиМ). А теперь, давайте посмотрим, что по поводу Цивилизации думают авторы Википедии. «Цивилизация (от лат. civilis гражданский, государственный): — В общефилософском значении: социальная форма движения материи, обеспечивающая ее стабильность и способность к саморазвитию путем саморегуляции обмена с окружающей средой (человеческая цивилизация в масштабе космического устройства). — В историко-философском значении: единство исторического процесса и совокупности материально-технических и духовных достижений человечества в ходе этого процесса (человеческая цивилизация в истории Земли). — Стадия всемирного исторического процесса, связанная с достижением определенного уровня социальности (стадия саморегуляции и самопроизводства при относительной независимости от природы, дифференцированности общественного сознания). — Локализованное во времени и пространстве общество. Локальные цивилизации являются целостными системами, представляющими собой комплексы экономической, политической, социальной и духовной подсистем, и развивающиеся по законам витальных циклов. Одним из первых термин «цивилизация» в научный оборот ввел философ Адам Фергюсон, который подразумевал под термином стадию в развитии человеческого общества, характеризующуюся существованием общественных страт, а также городов, письменности и других подобных явлений. Предложенная шотландским ученым стадиальная периодизация мировой истории (дикость — варварство — цивилизация) пользовалась поддержкой в научных кругах в конце XVIII — начале XIX века, но с ростом популярности в конце XIX — начале XX века плюрально-циклического подхода к истории, под общим понятием «цивилизации» все больше стали подразумеваться «локальные цивилизации».
Периодизация, предложенная Фергюсоном, продолжала пользоваться большой популярностью не только в последней трети XVIII века, но и на протяжении почти всего XIX века. Ее плодотворно использовали Льюис Морган («Древнее общество»; 1877) и Фридрих Энгельс («Происхождение семьи, частной собственности и государства»; 1884). Для цивилизации как стадии общественного развития характерно выделение социума из природы и возникновение расхождений (вплоть до противоречий) между естественными и искусственными факторами развития общества. На данном этапе превалируют социальные факторы жизнедеятельности человека (или иного разумного существа), прогрессирует рационализация мышления. Для этого этапа развития характерно преобладание искусственных производительных сил над естественными. Также признаки цивилизованности включают в себя развитие земледелия и ремесел, классовое общество, наличие государства, городов, торговли, частной собственности и денег, а также монументальное строительство, «достаточно» развитую религию, письменность и т. п. Философ востоковед Б. С. Ерасов выделил следующие критерии, отличающие цивилизацию от стадии варварства: — Система экономических отношений, основанная на разделении труда — горизонтальном (профессиональная и укладная специализация) и вертикальном (социальная стратификация). — Средства производства (включая живой труд) контролируются правящим классом, который осуществляет централизацию и перераспределение прибавочного продукта, изымаемого у первичных производителей через оброк или налоги, а также через использование рабочей силы для проведения общественных работ. — Наличие сети обмена, контролируемой профессиональным купечеством или же государством, которая вытесняет прямой обмен продуктов и услуг. — Политическая структура, в которой доминирует слой общества, концентрирующий в своих руках исполнительные и административные функции. Племенная организация, основанная на происхождении и родстве, замещается властью правящего класса, опирающейся на принуждение. Государство, обеспечивающее систему социально-классовых отношений и единство территории, составляет основу цивилизационной политической системы.
В XIX веке европейские историки, получив первые сведения о восточных обществах, пришли к выводу, что между обществами, находящимися на стадии цивилизационного развития, могут существовать качественные различия, что позволило им говорить не об одной цивилизации, а о нескольких цивилизациях. Впрочем, представления о культурных различиях между европейской и неевропейскими культурами появились еще раньше: К примеру, российский исследователь И. Н. Ионов трактует заявления итальянского философа Джамбаттисты Вико (1668-1744) о том, что «император китайский в высшей степени культурен», как зародыш представлений о существовании особой китайской цивилизации, а значит, и о вероятной множественности цивилизаций. Тем не менее, ни в его работах, ни в сочинениях Вольтера и Иоганна Готфрида Гердера, выражавших идеи, родственные идеям Вико, понятие «цивилизация» не было главенствующим, а понятие «локальная цивилизация» не употреблялось вовсе. Впервые термин «локальная цивилизация» появился в работе французского философа Шарля Ренувье «Руководство к древней философии» (1844). Спустя несколько лет свет увидела книга французского писателя и историка Жозефа Гобино «Опыт о неравенстве человеческих рас» (1853-1855), в которой автор выделил 10 цивилизаций, каждая из которых проходит свой собственный путь развития. Возникнув, каждая из них рано или поздно погибает. Однако мыслителя совершенно не интересовали культурные, социальные, экономические различия между цивилизациями: его волновало лишь то общее, что было в истории цивилизаций, — возвышение и падение аристократий. Поэтому его историософская концепция имеет косвенное отношение к теории локальных цивилизаций и прямое — к идеологии консерватизма. Идеи, созвучные работам Гобино, излагал и германский историк Генрих Рюккерт, который пришел к выводу, что история человечества — это не единый процесс, а сумма параллельно протекающих процессов культурно-исторических организмов, которые невозможно расположить на одной линии. Рюккерт впервые обратил внимание на проблему границ цивилизаций, их взаимовлияния, структурных взаимоотношений внутри них. Вместе с тем Рюккерт продолжал рассматривать весь мир как объект воздействия Европы (то есть Европейской цивилизации как ведущей), что обусловило наличие в его концепции реликтов иерархического подхода к цивилизациям, отрицание их равноценности и самодостаточности. Первым на цивилизационные отношения через призму неевропоцентрического самосознания удалось взглянуть социологу Николаю Яковлевичу Данилевскому, который в своей книге «Россия и Европа» (1869) противопоставил стареющей западноевропейской цивилизации молодую восточноевропейскую — славянскую. Русский идеолог панславизма указывал, что ни один культурно-исторический тип не может претендовать на то, чтобы считаться более развитым, более высоким, чем остальные. Западная Европа в этом отношении не представляет исключения. Хотя эту мысль философ не выдерживает до конца, порой указывая на превосходство славянских народов над своими западными соседями.
Следующим значительным событием в становлении теории локальных цивилизаций стала работа германского философа и культуролога Освальда Шпенглера «Закат Европы» (1918). Неизвестно доподлинно, был ли знаком Шпенглер с работой русского мыслителя, но, тем не менее, основные концептуальные положения этих ученых сходны во всех важнейших пунктах. Как и Данилевский, решительно отвергая общепринятую условную периодизацию истории на «Древний мир — Средние века — Новое время», Шпенглер выступил сторонником другого взгляда на мировую историю — как на ряд независимых друг от друга культур, проживающих, подобно живым организмам, периоды зарождения, становления и умирания. Как и Данилевский, он выступает с критикой европоцентризма и исходит не из нужд исторического исследования, а из необходимости найти ответы на вопросы, поставленные современным обществом: В теории локальных культур этот германский мыслитель находит объяснение кризису западного общества, которое переживает такой же упадок, который постиг египетскую, античную и другие древние культуры. Книга Шпенглера содержала не так уж много теоретических новаций в сравнении с опубликованными ранее работами Рюккерта и Данилевского, однако она имела шумный успех, поскольку была написана ярким языком, изобиловала фактами и рассуждениями и была опубликована после завершения Первой мировой войны, вызвавшей полное разочарование в западной цивилизации и усилившей кризис европоцентризма. Гораздо более весомый вклад в изучение локальных цивилизаций внес английский историк Арнольд Тойнби. В своем 12-томном труде «Постижение истории» (1934-1961 гг.) Тойнби подразделил историю человечества на ряд локальных цивилизаций, имеющие единую внутреннюю схему развития. Появление, становление и упадок цивилизаций характеризовался такими факторами, как внешний Божественный толчок и энергия, вызов и ответ, а также уход и возвращение. Во взглядах Шпенглера и Тойнби есть много общих черт. Главное же различие состоит в том, что у Шпенглера культуры совершенно обособлены друг от друга. У Тойнби же эти отношения хотя и имеют внешний характер, но составляют часть жизни самих цивилизаций. Для него чрезвычайно важно, что некоторые общества, присоединяясь к другим или наоборот обосабливаясь, обеспечивают тем самым непрерывность исторического процесса.
Российский исследователь Ю. В. Яковец, основываясь на работах Дэниела Белла и Элвина Тоффлера, сформулировал концепцию «мировых цивилизаций» как определенной ступени «в историческом ритме динамики и генетики общества как целостной системы, в которой взаимно переплетены, дополняя друг друга, материальное и духовное воспроизводство, экономика и политика, социальные отношения и культура». История человечества в его трактовке представлена как ритмичная смена цивилизационных циклов, продолжительность которых неумолимо сокращается. Попытки введения критериев для выделения цивилизаций предпринимались неоднократно; так, российский историк Э. Д. Фролов в одной из своих работ перечислил их наиболее распространенный набор: общность геополитических условий, исконное языковое родство, единство или близость экономического и политического строя, культуры (включая религию) и менталитета. Вслед за Шпенглером и Тойнби ученый признавал, что «оригинальное качество цивилизации обусловлено оригинальным свойством каждого из структурообразующих элементов и их неповторимым единством». На современном этапе ученые выделяют следующие циклы цивилизационного развития: зарождение, развитие, расцвет и угасание. Впрочем, не все локальные цивилизации проходят все стадии жизненного цикла, в полном масштабе разворачиваясь во времени. Цикл некоторых из них прерывается в силу природных катастроф (так произошло, например, с минойской цивилизацией) либо столкновений с другими культурами (доколумбовы цивилизации Центральной и Южной Америки, скифская протоцивилизация). На этапе зарождения возникает социальная философия новой цивилизации, которая появляется на маргинальном уровне в период завершения предцивилизационной стадии (или расцвета кризиса предыдущей цивилизационной системы). К ее составляющим можно отнести поведенческие стереотипы, формы экономической активности, критерии социальной стратификации, методы и цели политической борьбы. Поскольку многие общества так и не смогли преодолеть цивилизационный порог и остались на стадии дикости или варварства, ученые долгое время старались ответить на вопрос: «Если предположить, что в первобытном обществе у всех людей был более или менее одинаковый образ жизни, которому соответствовала единая духовная и материальная среда, почему не все эти общества развились в цивилизации?». Согласно мнению Арнольда Тойнби, цивилизации рождают, эволюционируют и адаптируются в ответ на различные «вызовы» географической среды. Соответственно, те общества, которые оказались в стабильных природных условиях, старались приспособиться к ним, ничего не изменяя, и наоборот — социум, который испытывал регулярные или внезапные изменения окружающей среды, неизбежно должен был осознать свою зависимость от природной среды, и для ослабления этой зависимости противопоставить ей динамичный преобразовательный процесс.
На этапе развития складывается и развивается целостный социальный порядок, отражающий базисные ориентиры цивилизационной системы. Цивилизация формируется как определенная модель социального поведения индивида и соответствующей структуры общественных институтов. Расцвет цивилизационной системы связан с качественной завершенностью в ее развитии, окончательным складыванием основных системных институтов. Расцвет сопровождается унификацией цивилизационного пространства и активизацией имперской политики, что соответственно символизирует остановку качественного саморазвития общественной системы в результате относительно полной реализации базовых принципов и перехода от динамичного к статичному, охранительному. Это составляет основу цивилизационного кризиса — качественного изменения динамики, движущих сил, основных форм развития. На этапе угасания цивилизация вступает в стадию кризисного развития, крайнего обострения социальных, экономических, политических конфликтов, духовного разлома. Ослабление внутренних институтов делает общество уязвимым для внешней агрессии. В итоге цивилизация погибает или в ходе внутренней смуты, или в результате завоевания. Не знаю, как Вам, уважаемый читатель, а автору этого сайта больше по нраву пришлось Выхинско-Кунцевское определение Цивилизации: – Цивилизация появляется только тогда, когда в человеческом обществе появляются ТАБУ (или МОРАЛЬ). То есть, когда представители рода человеческого превращаются из высокоразвитых животных в людей, а первобытное стадо – в общину. А варвары они при этом или нет – дело десятое. Кстати, варвары (др.-греч. βάρβαρος, barbaros — «негреческий», «чужеземец») — это люди, которые для древних греков, а затем и для римлян были чужеземцами, говорили на непонятном им языке и были чужды их культуре. А что такое культура? Это, прежде всего, КУЛЬТ, иначе говоря, священные и неизменные для многих поколений людей табу. Так что, говорить о том, какая из нескольких общин более цивилизованная — занятие довольно глупое. Любые человеческие общества — одинаково цивилизованы, просто уровень развития людей внутри какой-то одной общины может быть выше, чем у других. Что же касается «степени или уровня цивилизованности», то нынешние «высокоцивилизованные» западные общества отказываются от многих действующих ранее табу, то есть, люди внутри них постепенно возвращаются в «дикую природу», а их общества трансформируются в первобытные стада. Другими словами, налицо РЕГРЕСС, а не ПРОГРЕСС. Вот и выходит, что удивляться глупости многих западных политиков совсем не стоит – куда движется все общество, туда же топают и политики. И виной тому – неистребимая любовь среднестатистического западного жителя-индивидуалиста к «полной свободе». И чем она полней, тем сильней любовь. Увы, но западные жители так и не научились жить в общинах. А это означает только одно – западной Цивилизации попросту не существует, по крайней мере, в ее нынешнем виде.