Поговорим о рациональности
А в качестве примера рациональных рассуждений автор предлагает статью Ростислава Ищенко — «Иран не отпускает США с войны». «Международная мудрость гласит, что войну просто начать, но сложно закончить. Причину этого легко понять, если учесть, что решение о начале войны принимает одно государство, а для ее окончания необходим консенсус как минимум двух воевавших сторон, в составе которых к концу боевых действий может оказаться гораздо больше двух стран. Более того, зачастую важную, а то и важнейшую роль в принятии решения об окончании войны играют страны, формально в конфликт не вовлеченные, но участвующие в нем путем поддержки одной из сторон конфликта. Так, например, Европа, являвшаяся не самым важным участником украинского кризиса, даже из числа неформальных, не выпустила из кризиса главных участников: — Россию в 2022 году, когда в Стамбуле практически удалось договориться о прекращении боевых действий, а Борис Джонсон приехал в Киев и сказал: «Давайте просто будем воевать». — США в 2025 году, когда Трамп при полном согласии России практически додавил Зеленского до конкретного обсуждения российских условий мира. Но тут появились французы, немцы, итальянцы, поляки, опять англичане, руководители бюрократии ЕС и НАТО и посоветовали Зеленскому выдвинуть свои контрпредложения, абсолютно неприемлемые для России. В результате чего переговоры были сорваны, так как Россия в настоящее время не считает мир критически важным для себя и заявляет о возможности достижения целей СВО военным путем. У Британии был свой резон: она, судя по всему, рассчитывает повторить «подвиг» США и, явившись к шапочному разбору, вернуть по результатам третьей мировой прокси-войны утраченную по результатам двух первых мировых войн глобальную империю. ЕС не может допустить окончания конфликта безоговорочной победой России, так как это будет означать, что его экономика уничтожена зря и в ближайшем будущем Европа не будет играть серьезную роль в продолжающемся глобальном противостоянии. То есть не ЕС будет решать свои проблемы за счет других, а другие за счет ЕС. Тот факт, что даже такое слабеющее объединение, как ЕС, при помощи такого и вовсе бросового механизма, как Украина, принудило продолжать конфликт две желавшие перемирия сверхдержавы, должен был бы насторожить США и заставить их действовать на мировой арене аккуратнее, чем раньше. Ведь провоцируя на невыгодные им действия других, можно, не ровен час, спровоцировать себя. Однако традиционную самоуверенность Вашингтона ныне необходимо множить на самоуверенность Трампа, постепенно избавившего свою команду от интеллектуалов и профессионалов и вытолкнувшего в ней на первые роли тех, кто считает, что в любой непонятной ситуации «надо бахнуть».
Постепенность в осуществлении намерений и поступательность движения к цели этим людям непонятны. Они не могут нарезать салями, пытаясь запихнуть его прямо в глотку одним куском. Они хотят всего и сразу, любой ценой, будучи почему-то уверены, что цену им платить не придется. Как только война в Иране пошла не по американскому сценарию, Трамп и его окружение немедленно включило то, что они считали планом Б, — заявили, что Иран униженно просит мира, а они готовы на мир согласиться. Они были абсолютно уверены, что Тегеран ухватится за такую возможность выйти из войны, ведь как бы там ни было, но Иран несет существенный ущерб, его возможности ограничены, а воюет он с одной сверхдержавой и одной региональной военной державой, чья армия до сих пор считалась премиальной на Ближнем Востоке. Совокупные военно-экономические возможности США и Израиля огромны, а перекрытие Ираном Ормузского пролива, ставшее его главным козырем, ведет к непредсказуемым последствиям (вернее, к предсказуемо глубочайшему кризису) для всей глобальной экономики и торговли, то есть в итоге прилетит бумерангом и по союзникам Ирана. Но Иран сделал ровно то, что сделала Украина в ответ на «мирный план Трампа» в 2025 году. Он выдвинул неприемлемые для США условия мира и повторяет их с завидным упорством каждый раз, как только Трамп в очередной раз начинает рассказывать об иранцах, стоящих на коленях у дверей его кабинета и громко просящих мира. Иран требует: 1. Международного осуждения агрессоров, компенсации ими нанесенного ущерба и выплаты репараций. 2. Официального международного признания права Ирана на мирный атом. 3. В качестве международных гарантий неповторения агрессии, вывода баз США из района Персидского залива и признания права Ирана на контроль над Ормузским проливом и после войны. Теоретически Тегеран готов в чем-то уступить. Например, уже сейчас иранцы говорят, что готовы разделить контроль над проливом с Оманом, а правила контроля прописать к ходе международной конференции с широким составом участников. Обращаю внимания, что оттого, что правила выработает международная конференция, контроль Ирана никуда не денется (как никуда не делся контроль Турции над Босфором и Дарданеллами оттого, что правила прописаны в конвенции Монтре, выработанной при участии нескольких заинтересованных стран). Партнерство с нейтральным Оманом и отстранение от участия в контроле над проливом все время боровшихся с Ираном за этот контроль, и наиболее оголтело поддержавших американскую агрессию ОАЭ, также посылает четкий сигнал всему миру, кто теперь в ближневосточном доме хозяин. Кстати, это совсем не Иран.
У меня много раз спрашивали, что будет, когда Россия и Китай окончательно разочаруются в возможности плавно приземлить США и создать прекрасный новый мир на основе компромиссных соглашений с Западом? Я отвечал, что тогда будет глобальная неприкрытая конфронтация и всем будет очень плохо. И тут же получал вопрос, как именно плохо? На него невозможно было точно ответить, поскольку «как именно» решается по месту и времени – это то, что нельзя знать заранее, так как никто не может заранее знать точную расстановку геополитических сил на годы вперед, а решение принимается в конкретных условиях. Вот теперь можете увидеть, «как именно». Иран самостоятельно не мог бы диктовать условия США. Мало того, что только при помощи России и Китая он может иметь неограниченный ракетный арсенал и оперативно замещать выходящие из строя пусковые установки. Если бы Москва и Пекин решили, что Ирану следует уступить, а Тегеран бы уперся, то России было бы достаточно прекратить сдерживать Баку в желании воспользоваться ситуацией для объединения всех азербайджанцев в одном Великом Азербайджане. У Ирана тут же бы открылся второй фронт на Севере. Даже простая неуверенность в потенциальном нейтралитете Баку, с учетом близких союзных отношений Азербайджана и Турции, заставила бы Иран держать на северо-западе до 2/3 своих вооруженных сил, что серьезно облегчило бы операции США на юге. И стимулировало бы всякие местные племена, традиционно тянущиеся к сильному покровителю, выступить на стороне США, создав Ирану дополнительные трудности. У Пекина есть свои аналогичные рычаги влияния на Тегеран. Так что дипломатическая непримиримость Ирана не может быть несогласованной с Москвой и Пекином. Вашингтон загнали в тот самый угол, в который он пытался загнать своих оппонентов: Надо, либо капитулировать перед Ираном, принимая его требования, означающие полный уход США с Ближнего Востока, либо готовиться к тяжелой затяжной войне с ядерной бомбардировкой Ирана в конце. Поскольку никакая сухопутная операция победу не принесет, но наносить ядерный удар, не попытавшись провести сухопутную операцию, тоже плохо. Ведь в этом случае будут проигнорированы интересы всех союзников, и победный результат не будет гарантирован. У России и Китая будут развязаны руки для аналогичных действий на других ТВД а у Ирана может внезапно «появиться» ядерное оружие, а всеобщая ядерная война станет реальностью, условно контролируемой, но близкой к потере контроля. Все желающие «жахнуть по Лондону» так ничего и не поймут и будут дальше рассказывать о том, как маленький и слабый Иран только за счет своей смелости победил американского Голиафа. На самом же деле дали результат годы упорной работы Москвы и Пекина на международной арене, годы переформатирования международных отношений – уничтожения международного права американцами и их союзниками при упорном нежелании России и Китая следовать их примеру.
Теперь США пойманы в ловушку, которую постоянно готовили для других. Пойманы только потому, что все возможности договориться с ними исчерпаны (как с Украиной СВО началось после исчерпания всех возможностей договориться). Поскольку все события последних двадцати лет происходили на глазах всего мира, нас никто не осуждает, несмотря на крайнюю опасность сложившейся ситуации для человечества. Всем очевидно, что другого выхода уже не было. Все остальные меры воздействия, на потерявшего чувство самосохранения экс-гегемона, были исчерпаны. Американцы хотели, чтобы мы с европейцами бомбили друг друга, а они наблюдали. Пусть теперь сыграют в эту игру с Ираном. А мы понаблюдаем. Кстати, Иран не в накладе: его бы все равно бомбили, ибо давно решили уничтожить, а теперь у него появился шанс выжить и даже укрепить свой авторитет в регионе и в мире» (Ростислав Ищенко). В качестве старта откровенного отказа Западного мира от выполнения им международных «правил игры» можно считать бомбардировки Югославии силами НАТО (в документах НАТО — операция «Союзная сила»), проводившаяся в период с 24 марта по 10 июня 1999 года. Наиболее распространенная версия обозначает официальной причиной начала бомбардировок продолжавшуюся на тот момент войну в Косово, действия югославской армии в Косово и поток беженцев, что в целом могло привести к дестабилизации региона. Однако существуют и другие точки зрения о причинах начала бомбардировок. НАТО использует факт осуждения действий югославских руководителей со стороны ООН как оправдание применения своих сил в Югославии. Еще одной причиной для оправдания своих действий НАТО использует отказ Югославии от соглашения в Рамбуйе. При этом НАТО отказалась легитимизировать свое вторжение через ООН, считая, что Россия и Китай наложат свои вето на их действия. В результате НАТО начала свои действия без санкции ООН, назвав их «гуманитарной интервенцией», фактически проигнорировав Устав ООН, который запрещает применение силы без решения СБ ООН, либо не в целях самозащиты. При этом Генеральный Секретарь ООН Кофи Аннан поддержал действия НАТО, заявив о целесообразности применения силы для водворения мира. В любом случае, главной причиной этой интервенции послужил развал СССР и всей мировой социалистической системы. Короче говоря, сначала (в ноябре 1989 года) произошло падение Берлинской стены, а чуть позже рухнул СССР со своими «социалистическими вассалами», а вместе с ними и международное право. При этом западный мир всегда считал свое тогдашнее поведение вполне «рациональным».
Согласно Википедии, рациональность (от лат. ratio — разум) — термин, в самом широком смысле означающий разумность, осмысленность, противоположность иррациональности. В более специальном смысле — характеристика знания с точки зрения его соответствия некоторым принципам мышления. Использование этого термина часто связано с вниманием к различиям в таких принципах, поэтому принято говорить о различных типах рациональности. Существуют различные модели философского рассмотрения рациональности. Так, Макс Вебер различает формальную и субстантивную рациональность. Первая состоит в способности осуществлять калькуляцию и расчет в рамках принятия экономического решения. Субстантивная рациональность относится к более обобщенной системе ценностей и стандартов, которые интегрированы в мировоззрение. В других моделях рациональности в качестве ее основы рассматривались согласованность, эмпирическая адекватность, способность к росту содержательного знания. В плюралистических трактовках подчеркивается, что рациональность представляет собой конструкт, выполняющий роль методологического обоснования знания, но не имеющий универсального объективного референта. Применительно к разным культурам и эпохам выделяют свои виды рациональности: рациональность Нового времени, классическая рациональность, неклассическая рациональность и т. п. Каждой из таких рациональностей свойственен свой стиль мышления, свои проблемы и методы их решения, свой особый тип разума, порождающий такое знание, которое для данной эпохи и культуры считается рациональным. В философии науки проблема рациональности связана с проблемой научности и выделением рациональных методов науки. Эта проблема известна как проблема демаркации и успешного решения не имеет. «Определение, довольно близкое к смыслу, в котором слово «рациональность» употребляется в обыденной речи, звучит как «способность использовать знание для достижения целей». Знание же обычно определяется как «обоснованное истинное убеждение». Мы не назовем человека рациональным, если он действует исходя из заведомо ложных убеждений. Или если его убеждения невозможно обосновать, а не вывел их из другого верного убеждения или в ходе наблюдений за действительностью. Кроме того, убеждения должны быть подчинены достижению цели. Рациональный агент должен стремиться к цели: либо проверить истинность заслуживающей внимания идеи (это называется теоретическим мышлением — «Что истинно?»), либо добиться заслуживающего внимания результата в реальном мире (это называется практическим мышлением — «Что делать?»).
Даже заурядная рациональность, заключающаяся в том, чтобы видеть, а не галлюцинировать, подчинена всегда актуальной цели, встроенной в нашу зрительную систему — познанию окружающей действительности. Даже релятивисты, отрицающие существование объективной истины и настаивающие, что любые утверждения всего лишь культурные нарративы, уступают в смелости собственным заявлениям. Культурные антропологи и семиотики, полагающие, что научные истины всего лишь нарративы одной из множества культур, тем не менее, лечат своих детей прописанными доктором антибиотиками, а не исцеляющими завываниями шамана. И хотя релятивизм часто окружен ореолом высокой морали, моральные убеждения релятивистов основаны на приверженности объективной истине. Неужели рабство — миф, а холокост — всего лишь один из множества возможных нарративов? Что, и изменение климата — тоже социальный конструкт? Или все-таки страдания и опасности, делающие все эти события выпукло реальными, — свидетельства, в истинности которых мы убеждены благодаря логике, доказательствам и беспристрастному рассмотрению? Тут релятивисты уже не так цепляются за свой релятивизм. По той же причине не может быть никакого конфликта между рациональностью и социальной справедливостью или любой другой нравственной или политической идеей. Поиски социальной справедливости начинаются с утверждения, что одни социальные группы угнетены, а другие привилегированны. Это фактическое утверждение, и, как любое такое утверждение, оно может оказаться ошибочным (как настаивают сами защитники социальной справедливости в ответ на обвинения, будто сейчас сильнее всех прочих угнетены белые мужчины традиционной сексуальной ориентации). Мы же придерживаемся этих убеждений, потому что разум и факты говорят нам, что они верны» (Стивен Пинкер, «Рациональность»). Короче говоря, отказ от каких-то отдельных договоренностей может быть рациональным, однако отказ от всех существующих договоренностей – ЯВНО ИРРАЦИОНАЛЕН, что называется, по определению. Вот и выходит, что современный западный мир иррационален (согласно психологической типологии Юнга, его коллективное сознание относится к классу функций человеческой психики, лежащих «за пределами разума»). То есть, Запад сегодня живет, не выходя за рамки интуиции и различных эмоций. При этом дела с интуицией у него далеко не блестящи. А стало быть, остается только одно – различные эмоции, в соответствие с которыми современный Запад и живет.
Вот что по этому поводу пишет Красникова Ирина – один из авторов сайта «АстроМеридиан» — «ОБ ИРРАЦИОНАЛЬНОСТИ ПРОСТЫМИ СЛОВАМИ: ЧТО ЭТО». «Иррациональность — это не только ошибки в мышлении. Почему мы верим в то, что не можем доказать? Зачем совершаем поступки, которые противоречат нашей выгоде, логике и даже здравому смыслу? И может ли именно иррациональность сделать нас по-настоящему живыми, влюбленными, свободными? Эта статья — путешествие туда, где заканчиваются формулы и начинается нечто большее. Иррациональность — это способ мышления, поведения или реакции, который противоречит логике, объективным доводам или рациональному расчету. Она проявляется тогда, когда человек выбирает чувства вместо фактов, веру вместо доказательств или импульс вместо анализа. Иррациональность не всегда ошибочна — она может быть глубоко человеческой, живой, эмоциональной. Простыми словами, иррациональность — это то, что выходит за рамки «разумного», хотя иногда именно это и делает нас собой. Иррациональность — это вера в невероятное Вы когда-нибудь ловили себя на мысли, что стучать по дереву «на удачу» — не работает, но все равно делаете это? Люди склонны верить в знаки, предчувствия, судьбу — не потому что это доказано, а потому что хочется верить. Так возникает иррациональная вера: не религия, не философия, а именно бытовая, личная убежденность в чем-то, что не имеет рационального обоснования. Эта вера часто делает мир чуть менее пугающим, дает иллюзию контроля. Иррациональность — это страх без причины. Одна из ярких форм иррационального — это реакция на то, что не несет реальной угрозы. Например, вы знаете, что ваша ошибка — не катастрофа, но продолжаете прокручивать ее в голове, словно от нее зависит ВСЕ. Часто именно страх — главный двигатель иррациональных решений. Люди не заводят новые знакомства, не пробуют себя в новом деле, не принимают выгодных предложений — не потому что не хотят, а потому что как будто страшно. И никакая логика тут не работает. Когда человек делает выбор «на ощущениях» — это тоже форма иррациональности. Он не пересчитывает варианты, не составляет таблицу за и против — просто знает, что вот так правильно. Иногда такие решения оказываются удивительно точными. Малкольм Гладуэлл в книге «Озарение» описывал случай, когда специалисты за долю секунды определили, что древняя скульптура — подделка. Рационально доказать они это сразу не могли, но интуитивно почувствовали: что-то не так. Иррациональность — это следование эмоциям, а не логике Вам знакома ситуация: вы прекрасно знаете, что бояться выступления перед классом не имеет смысла, но сердце все равно стучит, а голос дрожит? Или вы покупаете вещь, которую не планировали, просто потому что «почувствовали, что нужно». Это и есть иррациональность — когда чувства берут верх над разумом.
Сердце имеет доводы, которых разум не знает, — писал Блез Паскаль. Иррациональность проявляется не потому, что человек «глуп», а потому, что он живет не в формуле, а в реальности, где чувства всегда ближе, чем аргументы. Люди во все времена стремились выразить то, что невозможно объяснить — и так появлялись великие произведения. Поэзия, сюрреализм, абсурд, театральный жест, музыка, в которой «слишком много» или «слишком тихо» — все это примеры иррационального мышления, облеченного в ту или иную форму. Федор Достоевский писал: Человек — это тайна. Ее нужно разгадать, и если будешь разгадывать всю жизнь — не говори, что потерял время. Человеческая природа не сводится к цифрам и формулам. Иррациональность — не ошибка мышления, а его дополняющее измерение. И понять ее – значит, приблизиться к пониманию самого себя. Люди руководствуются не истиной, а тем, во что хотят верить, — писал Фрэнсис Бэкон. Иррациональное дает человеку то, чего не может дать сухой расчет: ощущение смысла. Даже ложный смысл часто ценнее, чем пустота. Как писал Альберт Камю, Истинно верующий — не тот, кто убежден, а тот, кто выбирает верить, несмотря ни на что. Такой выбор — это не слабость, а форма личной свободы. Вы сами определяете, во что вложить смысл. А в искусстве иррациональность — не ошибка, а инструмент. Мифы не объясняют мир буквально, но раскрывают его глубины. Абсурд в театре не нарушает реальность, а показывает ее под другим углом. История иррационального — это история того, как человечество спорило само с собой о границах мышления и чувства. Для древнегреческих философов разум был мерилом истины. Платон считал, что мир можно постичь только через идеальные формы — вечные и совершенные. Все чувственное, изменчивое и непостоянное он относил к «миру теней» — вторичному и ненадежному. Аристотель, напротив, искал истину в наблюдаемом мире, но тоже опирался на строгость логики и причинности. Однако оба философа признавали: у разума есть предел. Платон говорил о «безумии души» как о состоянии, через которое возможен контакт с истиной. Есть четыре вида божественного безумия: от любви, от поэзии, от пророчества и от посвящения в таинства, — писал Платон. Воображение важнее знания, потому что знание ограничено, — говорил позже Альберт Эйнштейн, продолжая романтическую интонацию в науке. Перед бездной XX век (время потрясений, кризисов и войн) люди породили философию, в которой иррациональность снова заняла центральное место — экзистенциализм. Сартр, Камю, Хайдеггер утверждали: мир сам по себе лишен смысла. Именно человек вкладывает в него значения — вопреки хаосу, вопреки абсурду. Иррациональность в экзистенциализме — это не слабость, а основа свободы. Человек не может знать наверняка, что правильно. Он должен решать сам, не имея гарантий. Это — риск, мужество и одиночество. Абсурд рождается из столкновения человеческого стремления к ясности и безмолвия мира, — писал Альбер Камю. В этом столкновении и рождается настоящая личность.
Ну а сегодня иррациональность окружает нас повсюду. Она в рекламе, в соцсетях, в моде, в мемах, в уличных протестах и внезапных решениях. Рациональные модели больше не могут объяснить все. Мы живем в эпоху, где границы между разумом и чувствами размыты — и в этом тоже есть своя правда. Каждый из нас хоть раз принимал решение, которое шло вразрез с логикой и собственной выгодой. Мы тратим деньги на бесполезные вещи, откладываем важные дела, обижаемся на мелочи, боимся вымышленных проблем. Предрассудки, страхи, странные привычки — все это формы повседневной иррациональности. Но парадокс в том, что именно она нередко становится источником любви, вдохновения и глубинных смыслов. Человеческий ум не всегда следует правилам логики — и в этом есть свое очарование. Человек не существо, которое просто ищет выгоду. Он ищет смысл, — писал Виктор Франкл. Иногда выгода обманывает, а внутреннее чувство подсказывает верное направление. Истина не всегда доступна в ясных формулировках. Иногда она приходит как внезапное узнавание, — писал Артур Кестлер. Интуиция — это иррациональность, опирающаяся на бессознательную мудрость. Любовь не выбирают по логике. Поэзия не пишется по уравнению. Настоящее вдохновение приходит не от холодного расчета. В этих сферах иррациональность — не отклонение, а необходимое условие. Художник работает не потому, что так выгодно. Он творит, потому что иначе не может. Влюбленный делает сумасбродные поступки — и именно в этом обретает подлинную искренность. Искусство, музыка, ритуалы — все это основано на переживании, а не доказательстве. Иррациональность может сбивать с пути, но она же делает жизнь живой. Это риск, уязвимость, красота — то, без чего ни одно чувство не станет настоящим. Современное общество далеко не всегда действует разумно. Люди следуют моде, верят в слухи, охотно участвуют в панике и подхватывают идеи, которые не выдерживают критики. Рациональные аргументы редко побеждают в спорах — не потому, что они слабее, а потому, что общественная жизнь устроена не по законам логики. Массовая культура, реклама, идеологии — все это не столько убеждает, сколько соблазняет. Иррациональность здесь становится не исключением, а правилом. Простыми словами, общество — это сцена, на которой разум и чувства играют неравные роли, и чаще всего выигрывает второе. Масса никогда не жаждет истины. Она требует иллюзий, — писал Гюстав Лебон, исследуя психологию толпы. Иллюзии дают больше ощущения уверенности, чем анализ. И потому побеждают чаще. Массовая культура не стремится объяснить — она хочет понравиться. И делает это, обращаясь не к логике, а к желаниям, страхам и мечтам. Почему герои популярных историй часто поступают нелогично? Потому что именно в их иррациональности мы узнаем себя.
Мы не хотим видеть идеальных и рациональных — мы хотим видеть живых. Так массовая культура становится полем, где иррациональное не только допустимо, но и необходимо. Общество, построенное только на разуме, было бы мертвым. А только на иррациональности — хаотичным. Истинный баланс рождается там, где мы умеем различать: когда мы думаем, а когда просто чувствуем. И даем себе на это право. Иррациональность живет в нас — в страхах, порывах, привычках, верованиях. Полностью избавиться от нее невозможно, да и не нужно. Но научиться распознавать ее — важно. Критическое мышление помогает отличать мысль от внушения, факт от эмоции, довод от манипуляции. Это не значит становиться холодным аналитиком, но значит — меньше ошибаться в важных решениях. Простыми словами, нужно не уничтожать иррациональность, а держать ее под контролем. Люди склонны делать быстрые выводы, даже если у них мало информации. Так работают ментальные ловушки — иллюзии, которым мы поддаемся почти автоматически. Например, «если что-то звучит убедительно, значит, это правда» или «раз все так думают, то и я должен». Умный не тот, кто всегда прав, а тот, кто готов быть неправым, — писал Даниэль Канеман, исследуя механизмы мышления. Критическое мышление начинается там, где заканчивается самодовольство. Эмоции — плохие советчики, но хорошие сигналы .Эмоции — важная часть жизни, но они часто склоняют нас к иррациональным поступкам. Раздражение, страх, восторг могут затмить суть и заставить действовать импульсивно. Это особенно заметно в спорах: вы уже не разбираетесь, кто прав, вы просто хотите «победить». Но эмоции не враги. Они показывают, что что-то важно. Главное — не принимать их за доказательства. Злость — не аргумент. Уверенность — не гарантия. Вам не обязательно подавлять чувства. Гораздо полезнее признать их, а затем отделить от решения. Кто управляет эмоциями, управляет собой, — писал Сенека, призывая к внутреннему спокойствию как к силе. Сознательная пауза — мощный инструмент. Она дает шанс включить разум, прежде, чем включится реакция. Чтобы противостоять иррациональности, нужно научиться сомневаться — не во всем подряд, а обоснованно. Подлинное сомнение — это не растерянность, а метод. Как у ученого: «Есть ли другие версии? Что, если я ошибаюсь? Как бы на это посмотрел мой оппонент?» Полезно тренировать привычку «двойного взгляда»: сначала — эмоциональная реакция, потом — проверка. Слышите убедительный лозунг — поищите контраргументы. Заметили, что верите какому-то мнению — узнайте, кто его оспаривает. Это не делает вас циником. Наоборот — делает свободным. Не так опасна ложь, как привычка не проверять ее, — писал Карл Поппер, подчеркивая важность открытого мышления. Мыслить критически — значит уважать истину больше, чем свое мнение о ней.
Полностью избавиться от иррациональности невозможно. И не стоит. В любви, искусстве, вдохновении она делает нас живыми. Но важно понимать, где она уместна, а где — нет. Верить в чудо накануне выступления — это одно. Принимать важное решение на основе слухов — совсем другое. Умение отличать одно от другого — и есть зрелость. Иррациональность будет приходить — в страхах, интуиции, снах, внезапных идеях. Но вы уже будете знать, когда можно ее послушать, а когда — вежливо поставить на паузу. Почему это действительно нужно? Мир становится все сложнее. Потоки информации, эмоциональные волны, давление мнений — все это требует не только чувствительности, но и ясности. Рациональность не спасет от всего. Но она — якорь, который помогает удержаться, когда эмоции захлестывают. Только тот свободен, кто умеет мыслить, — утверждал Иммануил Кант. Учиться противостоять иррациональности — значит учиться жить осмысленно. ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ЖИТЬ МЕЖДУ ЛОГИКОЙ И ХАОСОМ. Мы не созданы для того, чтобы быть исключительно логичными. Человеческая природа многослойна: в нас одновременно живут расчет и интуиция, анализ и импульс, здравый смысл и неожиданное вдохновение. Осознание этого факта — не слабость, а первый шаг к личностной зрелости. Принять иррациональность в себе — значит признать, что не все решения должны укладываться в строгую систему. Иногда мы движимы тем, что не можем объяснить. И это — часть силы. Иррациональность не враг разума, а его соавтор: она подсказывает то, что логика не замечает. Пределы разума и богатство непредсказуемости Разум дал нам науку, технику, прогресс. Но именно иррациональное — любовь, искусство, вера, чувство времени — делает нашу жизнь насыщенной. Логика помогает строить мосты, но именно иррациональность решает, зачем через них идти. Вы не обязаны всегда быть рациональными, как не обязаны всегда быть серьезными — вы обязаны быть настоящими. Разум без страсти — холоден. А страсть без разума — слепа, — писал Блез Паскаль, пытаясь примирить эти две силы. Именно между этими полюсами рождается настоящее человеческое действие: не машина, не хаос, а сложный и живой выбор. Мудрость — это искусство знать, когда остановиться, — отмечал Лао-цзы. И в этом искусстве иррациональность играет не последнюю скрипку. Рациональность дает точку опоры, иррациональность — движение. Вместе они создают пространство для свободы, выбора, творчества. Не бойтесь быть противоречивыми. Позвольте себе действовать не только из расчета, но и из ощущения. Главное — видеть, что и когда говорит в вас. И тогда иррациональность станет не помехой, а частью вашего уникального голоса. Потому что жизнь — это не уравнение, а история» (Красникова Ирина).
Короче говоря, рациональность и иррациональность – это две крайности одной антологической пары. И оптимизировать соотношение этих крайностей в сознании человека, проще всего, с помощью овладения навыками «синхронистического мышления» (одновременного и синхронного мышления всеми составными частями сознания – Верой, разумом и подсознанием). Все другие способы ведут к доминированию в сознании человека какой-то одной из этих двух крайностей. А самое главное, «синхронистическое мышление» резко подстегивает способность человека к интуиции (процессу получению осознанной информации от Мирового сознания). У большинства людей, которые предпочитают использовать животное «последовательное мышление» (когда информация последовательно передается из одной части сознания в другую) обмен информацией с Мировым сознанием происходит на подсознательном уровне, а стало быть, интуиция у них развита недостаточно.