Чуть подробнее об англосаксах
«КНУТ И ПРЯНИК»: ВЕКА АНГЛО-СТРАТЕГИИ ТЕРРОРА» (Виктор Ханов). «Классическая теория демократии предполагает торг с избирателями. В ней множество людей выступают с разными предложениями, и побеждает тот, кто больше всего избирателям понравится. Но как это сделать? Очевидно, что успех торга предполагает привлекательное предложение. Нужно предложить проект, который – по крайней мере, в глазах избирателей – будет смотреться выгоднее всех альтернативных. Главная проблема англоязычного колониализма с его «опиумными войнами» и работорговлей – в том, что никакого конструктивного проекта у англосаксов нет. Речь в их случае идет о том, что паразит хочет присосаться к вашему телу и высасывать из него питательные вещества, до полного истощения, до смерти. После чего паразит намерен отбросить истощенную оболочку, и «двигаться дальше» в поисках новой. Бандит с большой дороги никакой привлекательной программы путнику предложить не может. Это не придорожная лавка, не закусочная, и даже не распродажа, которые могут привлечь путника чем-нибудь ему полезным. А чем полезна разбойничья шайка? Чем реже с ней сталкиваешься – тем лучше, только и всего… Нужно отдать должное англосаксам – свою слабость они сделали своей силой, следуя диалектике. Очевидная их слабость – отсутствие сколько-нибудь приемлемого будущего при контактах с ними, отсутствие привлекательного проекта совместного будущего, отсутствие планов конструктивной общественной организации, в которой нашлось бы место для всех. Но при диалектическом подходе – эта слабость становится силой. Про такое ведь и говорят: у вора тысяча дорог, а у сыщика одна. Вор волен выбирать, куда ему бежать – а сыщик вынужден искать единственную дорогу, для его поимки. Говоря шире – группы, ведущие какой-либо проект, если он не просто на 100% «липа» и очковтирательство (как у англосаксов «демократия» — при монархии и отсутствии конституции), обременены принципами. Проекты разные и принципы разные. Но любая принципиальность – всегда очень громоздка, особенно на крутых поворотах истории. Если же человек беспринципен, если он – как англосаксы – полностью хамелеон – то он легко справляется на поворотах, всякий раз в нужную сторону меняя цвет. Ведь ему не нужно добиваться реализации какого-то конкретного проекта, ему нужно лишь в любом проекте перехватить лидерство, занять господствующие позиции. Потому проституирование любой из программ у англосаксов завораживает масштабами и цинизмом…
Итак, проекта нет от слова «совсем». А что тогда предлагать неким абстрактным «избирателям», чтобы они приняли решение в твою пользу? Машина террора англоязычной правящей масонерии формировалась веками и в итоге сложилась в «классическую» форму трехголового дракона. К людям честным и неподкупным, действительно принципиальным этот дракон обращен головой террористической организации. Он организует немыслимое множество самых изощренных терактов – расстреливает, подкладывает бомбы, отравляет ядами, убивает руками якобы уголовщины и т.п. К людям вороватым, податливым на подкуп – этот дракон повернут головой криминальной мафии: он заносит взятки, сулит деньги, вовлекает в воровские схемы и коррупцию и т.д. Наконец, к людям психически неустойчивым, склонным к дегенератизму – он повернут головой деструктивной тоталитарной секты, стремящейся промыть мозги каждому, кому это можно сделать, самыми грубыми (но и самыми отработанными, тщательно изученными) методами сектантства. Три этих головы и должны предоставить власть дракону в очередной стране-жертве. Убрать террористическими методами тех, кто мешает, подкупив тех, кто согласится помочь за личную мзду, и зомбировав тех, кто поддается зомбированию. Сосредоточившись на технических вопросах захвата и удержания власти, англоязычный терроризм достиг огромных успехов, но страшной ценой: он совершенно потерял из виду МИССИЮ – то духовное наполнение стремления к власти, которое имеется у любой из нормальных цивилизованных властей. Вопрос философский – и в то же время риторический: власть нужна сама по себе, или как инструмент, для того, чтобы что-то сделать, внедрить, превращая сказку в быль, мечту в материальную реальность? С точки зрения цивилизации, ее общей теории – разумеется, конечно, естественно, власть рассматривается только как инструмент осуществления миссии, силового сопровождения миссии. Она нужна, чтобы силой помочь единомышленникам и силой подавить врагов проекта, Общего Дела, которое признано священным (отсюда неразрывная связь цивилизации с религией), и для достижения которого брошены все силы. Именно поэтому Макиавелли, все же «человек континента» при всем его цинизме, говорит – «цель оправдывает средства». Понятно же, что имеется в виду! Средства, может быть, и грязные, но цель – светлая, высокая, она и призвана у Макиавелли оправдать грязные средства, которые у всякого «человека континента» нуждаются в оправдании. Но для англосаксов, «людей острова» — ни в каких оправданиях средства не нуждаются, потому что цель так же грязна, как и средства, и между ними своего рода гармония. Нет кричащего противоречия между террором исполнителей и светлой мечтой итога их работы!
Англоязычный террорист занимается террором, чтобы обеспечить террор и наоборот. Потому что власть (в формате звериного доминирования) – это самоцель, а не средство, не инструмент насаждения. Она лишена миссии и миссионерских замашек. В средневековой школе пороли розгами, и порой довольно жестоко – но ведь не с целью пороть, а с целью повысить усердие учащихся к изучаемому материалу. Если же человек порет только ради порки – то это садизм, извращение, или – «власть-доминирование, лишенная миссии». В итоге «люди острова» предложили модель власти, которая целиком и полностью сосредоточилась только на задаче самосохранения. Люди континента считали на уровне аксиомы, что власть – инструмент насадить католичество, или православие, или коммунизм, или демократию, или прогресс, или еще что-нибудь. Для людей острова власть насаждает только саму себя ради самой себя. Это дало людям острова большое тактическое преимущество перед людьми континента. Ведь власть-миссионер дерется только одной рукой, другой (и чаще всего самой сильной) – она делает свое сакральное дело. Власть-террорист, какой предстает власть в средневековой Англии с самых ранних веков – освобождает для драки обе руки. Никакой любви ни к чему, кроме самой себя, у нее нет – следовательно, нет и никаких моральных ограничений. Впрочем, и технических — тоже: сегодня она не останавливается перед массовым зомбированием – так же, как никогда не останавливалась перед геноцидами. Отсюда и три источника, три составных части английской правящей масонерии: террористическая организация, криминальная воровская мафия и деструктивная тоталитарная секта в одном лице. Физически убить тех, кто мешает захвату власти масонерией, подкупить тех, кто может быть полезен при захвате власти, и попытаться свести с ума всех остальных. Мы пойдем против правды истории, если скажем, что эта методология неэффективна. Она – дьявольски эффективна. Другой вопрос, что у этой модели после захвата власти не остается никаких дел, кроме как… и дальше захватывать власть. Она ничего больше не умеет, не хочет, ни для чего иного не приспособлена. Ничего, ровным счетом ничего не делается – что называется, «для людей». Никакого образа жизни не лонгируется в будущее. Никаких сакралий, верность которым дала бы человеку успех и покровительство властей – у этого типа власти не существует. Захватив власть в той или иной стране, англоязычный терроризм превращает все население этой страны в заложников (а что еще могут сделать террористы?). Над территорией, покорившейся трехглавому дракону, отстрелившему непокорных, проституировавшему в коррупции продажных и разрушающих мозг всем – зависает «ночь рабства и вымирания».
Она проявляется в том, что: Попавших в зависимость не будут ничему учить: образование только для колонизаторов и их обслуги. Попавшим не будут никак организовывать жизнь: они используются как одноразовые инструменты, а организация жизни только для колонизаторов и их обслуги. Мнения попавших ни о чем и никогда спрашивать не собираются, тем более учитывать: их задача «обслужить и умереть», а если их много, то сразу умереть, не будучи востребованными в обслуге. Никакой восходящей перспективы у попавших в такую зависимость нет: их ужасная жизнь никогда не перестанет быть ужасной – потому что они, в сущности, заложники в лапах террористов. Заложники рассматриваются террористами как «уже мёртвыми», просто временно подвижными. Человеку в колонии некуда пойти – чтобы «выйти в люди». Ему не на кого учиться – чтобы стать востребованным специалистом. При всем кажущемся множестве путей – все пути одинаково ведут в тупик безысходности. Террористы никогда и никак не собираются решать проблемы своих заложников: ни жилищной, ни продовольственной, ни медицинской, ни проблемы восстановления изношенного организма. Жертвы англоязычного терроризма могут забыть об отпусках и пенсиях, как они забыли о высокооплачиваемой, достойной работе. Заложников используют там и настолько – где их можно использовать, но не пытаются использовать бережливо, продлевая «срок годности» — чему вообще способствует англоязычная субкультура «одноразовых вещей». Зачем беречь авторучку или зажигалку, если они «на один раз»? К людям в субкультуре «одноразовых благ и услуг» отношение такое же. Англоязычный терроризм веками рассматривает мир не как храм, и не как лабораторию, и не как цех – а просто как пищу и сжигаемое топливо. Мировой паразит утилизирует все, созданное цивилизацией, без намерения эту самую цивилизацию сохранить или тем более развивать. Потому дискуссии о путях развития – в ту или другую сторону – становятся пустой схоластикой и затухают. Нет в ночи рабства и вымирания ни развития, ни путей. Например, покорив украинцев, правящая масонерия лишила их не только всяких перспектив (какие перспективы у одноразовых орудий, у брикетов топлива в камине?), не только всех материальных благ – но и души, мозга, способность к связному мышлению, самосознанию, собственно человеческой сущности в человекообразных лишь снаружи существах.
Украина – есть яркий пример не только технической эффективности англоязычного терроризма, комбинирующего массовый терроризм с подкупом и зомбированием, но не менее яркий пример глубочайшей бесперспективности такого типа власти. Ну, вот вы добились своего: власть в ваших руках. Для чего она вам? Получается, только для того, чтобы всех убить?! Никакой другой цели вы так и не в состоянии выжать из своего деформированного, патологического сознания?! Давно и многими отмеченный парадокс: регулярные сходки западных лидеров подробно освещаются в мировой прессе, отнюдь не обделены вниманием, но… ни разу не содержали в себе никакой позитивной повестки! Хотя бы шутки ради, в качестве исключения, в числе прочих деструктивных пунктов хоть кто-нибудь предложил бы что-нибудь созидательное! Все, что Запад, покорившейся англоязычной масонерии, обсуждает – сводится к организации террора, агрессии, геноцидов, блокад, рестрикций, все вертится вокруг того, как кого-нибудь уничтожить и что-нибудь разрушить… Захватив власть, англоязычные террористы начинают ее углублять и расширять, а больше ничего не умеют и не желают. Под их игом развиваются только три круга: террора, коррупция и безумия. Потому что только в этих трех кругах и заключается вся сущность англоязычной власти, лишенной миссии от слова «совсем». Грязные средства для грязной цели, которую в последнее время они разучились даже скрывать и прятать…» (Виктор Ханов, команда ЭиМ). Почему же так получилось? Главным виновником этого является «крайний индивидуализм» коллективного сознания англосаксов, который и превращает их в «тупых потребителей». Вот что по этому поводу пишет Вазген Авагян — «Сущность денег: за кулисами из бумаги дензнаков». «С легкой руки политэкономов пошло по миру гулять определение – «деньги – эквивалент товаров». Что про такое сказать? Чтобы не грубить классикам – скажем мягко: возможно, теоретически, в отдалённом будущем такие деньги могли бы появиться. Исходя из описываемой (в теории) потребности иметь универсальный эквивалент-измеритель в постоянно возрастающем множестве разных продуктов-товаров. Можно ли говорить о реальных, ныне оборачивающихся деньгах как об «эквиваленте товаров»? Конечно же, нет. Реальные, ныне находящиеся в обороте деньги – это потенциал потребления. Предполагающий отложенную возможность потребления всех имеющихся в наличии материальных благ. При этом форма денежных знаков бывает очень разной – и для науки обманчивой. Она приводит к примитивному фетишизму вокруг драгметаллов или чеканных монет, бумажных банкнот или (что совсем уж смешно) электронных «блипов».
То есть, вопросы богатства и бедности сводятся к обладанию «магическими» кружочками или бумажечками, учетной записи в каком-то компьютере и прочим смешным вещам. Между тем, существующий и в животном мире (как и частная собственность) потенциал потребления не может быть сведён к наличию или отсутствию «волшебной макулатуры». Он ставит совсем другие вопросы, никак не соотносимые с формой дензнаков: — Может данный субъект заполучить данный объект по своему желанию или не может? — Если не может – то кто мешает и что препятствует? — Если может – то, в каких объемах? Если существует доступ субъекта к объекту, то существуют и деньги, в форме тех или иных дензнаков или вовсе безо всяких дензнаков. Если доступ к объекту перекрыт, то «денег нет» — при любом количестве любых дензнаков (их могут объявить недействительными, или сократить в 1000 раз инфляцией и т.п.). Если бы деньги были эквивалентом товара – то алчные люди, жаждущие побольше денег – боролись бы за увеличение производительности товаров, на чем, кстати, и построена классическая (увы, неверная) теория капитализма. Ее внутренняя логика безупречна: чтобы получить побольше денег, капиталисту нужно продать побольше, например, ткани, и капиталист якобы ведет борьбу за увеличение объемов производства тканей и повышение их качества. Или металлопроката, или автомобилей… Так из стремления человека к деньгам выводилось стремление человека к росту производительности в реальном секторе экономики. Так бы, наверное, и было – если бы деньги были эквивалентом товаров. Вся проблема в том, что они – никакой не эквивалент товаров, а потенциал потребления, ключ доступа. Яркий пример того, как ошибочная посылка привела экономистов к ошибочному умозаключению. Эквивалентный обмен товара на товар для формирования «отложенной возможности потребления» — скорее исключение, чем правило. Можно сказать, что в некоторых случаях деньги добываются, в том числе, и таким способом (через обмен продукта на продукт по мере их стоимости). Но это не только не единственный, но даже и не основной их источник. Конечно, когда капитализм стоял перед угрозой напиравшей с Востока альтернативы, до смерти напуганной «рукой Москвы» — он поддерживал некоторую видимость эквивалентных обменов полезными продуктами производства в реальном секторе. Но это вытекало не из его природы, а, по сути, методом шантажа, под внешним давлением. Освободившись от «советской угрозы» (если называть вещи своими именами – то от «угрозы» цивилизации, как таковой, попирающей частную собственность законодательным регулированием) – капитализм тут же порвал свою, и без того натужную, неполную связь с эквивалентным обменом благами.
Потому что человеку, который хочет денег – вовсе не нужно производить побольше и покачественнее тканей или автомобилей! Вышибить всяко проще, чем выклянчить при обмене (а обмен без насилия именно клянчит, заискивающе просит, бессильный приказывать императивно). Потому все новые технологии капитализма сосредоточились на терроре, шантаже, сращивании бизнеса с властью, коррупции, агрессиях и хищениях, рейдерских захватах, и доходящем до зомбирования манипулировании сознанием масс. Деньги при таком подходе идут косяками, а производство тканей идет в жопу. Оно становится «уделом неудачников», тех лузеров – которых вышибли из первой лиги, из «настоящих людей» — и они где-то на окраине ковыряются за гроши (и то в лучшем случае) с этим «проклятыми» тканями, ненавидя и их, и свою судьбу. Потенциал потребления извлекается из силы и власти: жесткой (террор) или мягкой (манипуляции сознанием). Террористы берут то, чего хотят, опираясь на страх перед ними, и вовсе не заботясь о компенсации отобранного какими-то там тканями или «мебелями». Поэтому тканями и «мебелями» занимаются только жертвы террористов, и получают не сколько выработали, а сколько террористы им оставят (чаще всего – очень и очень мало, но бывает, что и совсем ничего). Понимая, что деньги являются не эквивалентом полезных, востребованных потребителями товаров, а вышибаемым силой потенциалом потребления, мы легко уйдем от нелепой, неадекватной схемы классической политэкономии, выводящей развитие производства из стремления человека к обогащению. Стремление к деньгам делает человека не более производительным, а более агрессивным. Он не фабрику идет строить (на что уповали наивные политэкономы), а пиратствовать и захватывать власть. Захватит – все фабрики его будут. Не захватит – лишится и той, которую сам построил. Так что вопрос обладания производственной линией – вообще не вопрос без вопроса о власти. Возможны разные варианты: — Производственную линию отберут у ее создателя. — Не отберут, оставив «как бы в собственности» – но поработят самого создателя, забирая себе львиную долю с ее выработки, а тебе оставляя лишь крохи. — Но чаще всего – не дадут даже начать ее возводить. Рассуждения о том, что капиталистическое общество в состоянии соблюдать хоть какую-то законность без советской угрозы извне – сродни надеждам Андрия Бульбы о том, что ему помогут ляхи. В обществе, в котором востребована только нажива – законность никем не востребована. Для того, чтобы рассуждения капиталистов о законности вышли за рамки манипуляции сознанием – нужно ликвидировать базовые устои их общества, но тогда и они уже перестанут быть капиталистами. При господстве частной собственности закон никогда не может быть ничем, кроме произвола частных собственников.
Если мы будем правильно понимать природу денег (как потенциал потребления, а не как эквивалент товаров) – то легко поймем и другую очевидность: то, что объем денег никак не связан с товарной массой, они даже в грубой форме не коррелируют. Колбасы или пельмени, например, производятся и исчезают (съедаются) постоянно, как гармошка гуляет. Но никому же в здравом уме не придет сжигать рубль при съедании колбасы и печатать новый рубль при производстве новой. Это и технически невозможно, да и природе денег нисколько не соответствует (если мы адекватно понимаем их природу). Насилие может быть успешным – или преодоленным, но как это связано с объемами колбасы или вылепленных пельменей?! Если насилие успешно, тогда все пельмени принадлежать не тому, кто их лепил, а насильнику. А если насилие преодолено – то пельмени принадлежат тому, кто его преодолел. Даже если он по совместительству лепщик пельменей (теория диктатуры пролетариата) – они принадлежат ему не как лепщику, а как диктатору. Это нужно различать. Не важно, он сам лепил пельмени или не лепил, а важно – обладает ли он силой или не обладает. В грубой форме, очень упрощенно – но тем не менее, в основе своей верно (в отличие от теорий политэкономов) деньги можно представить себе в качестве замороженных в морозильнике пельменей. В процессе поедания пельмень – просто пельмень, пища, натуральный продукт. Съеденный пельмень уже никто отнять не сможет (а отнимет – сам рад не будет, ибо уже о кале речь). Но если пельмень заморожен, то он может лежать довольно долго – а раз так, то он, по сути своей экономической, «отложенное потребление», и этим близко родственный деньгам, как экономическому феномену. Его отличие от денег в том, что деньги любят все, а пельмени не все любят, но мы в эти тонкости вдаваться не будем, нам важно суть уяснить. Как отложенное потребление, пельмень в морозилке может быть отобран, перейти в другие руки. И деньги тоже, в отличие от «надкусанного», текущего потребления – могут переходить из рук в руки. Именно поэтому объем денег может быть в 10 раз больше объема реальных товаров (таково нынешнее отношение доллара США к реальной экономике планеты), и, наоборот, в 10 раз меньше объема «простого продукта». Если верить политэкономам, то доллар в его нынешнем состоянии должен обесцениться, как минимум, в 10 раз, чтобы прийти в соответствие с объемом товарной массы. Но он, опираясь на силу террора, делает обратное (политэкономам в классической политэкономии совсем непонятное): он распространяет свой захват на ЕЩЕ НЕ ПРОИЗВЕДЕННУЮ ПРОДУКЦИЮ, делая ее производителей своими должниками! С точки зрения классической экономики, если на рынке 10 рублей а товаров только на рубль, то рубли обесцениваются, и то, что стоило рубль – начинает стоить 10 рублей. Но это же не так – в ситуации с долларами.
Если на рынке 10 долларов, а товаров только на 1, то производитель этого товара отдает его за доллар, и еще 9 таких же товаров должен владельцу 10 долларов. И умоляет его произвести «реструктуризацию долга» потому что никак не сможет в ближайшее время подогнать еще 9 долларовых товаров в обмен на пустую бумажку… Почему? Потому что деньги – не эквивалент товаров, а потенциал потребления. В условиях социализма этот потенциал выдается по закону, нормирован правом. Отчего и получается, что денег (прав человека) порой больше, чем собственно товаров. Право на потребление опережает техническую возможность покупки. В иных условиях потенциал потребления попросту присваивается самым сильным хищником самозвано. Пользуясь своей властью, опирающейся на лютый террор, он печатает охулиарды долларов, бесконечные ряды нолей на бумаге – но это становится не его проблемой, а проблемой всех, его окружающих. Никто не смеет думать – откуда он взял очередной охулиард долларов (да потому что все знают, что ниоткуда), а все вынуждены думать, как его удовлетворить на этот охулиард. Чтобы он по шее не дал, за нерасторопность и неисполнительность… Право брать – как и любое иное право – существует в двух вариантах, в двух смыслах слова: 1) В юридическом, когда оно опирается на закон, единый для всех. 2) В зооологическом, когда оно напрямую вытекает из силовых возможностей. Во втором случае потребительский потенциал (деньги) оказываются лишь зеркальным отражением силового потенциала, его тенью и формальной копией. При социализме – у тебя столько денег, сколько определено законом в твоем положении (со всеми доплатами, коэффициентами, надбавками за сложность или секретность и т.п.) При зоологизме – денег ровно столько, сколько у тебя сил. Деньги всех, кто слабее тебя – принадлежат тебе, но и наоборот: все твои деньги принадлежат тому, кто сильнее тебя. В итоге почти все деньги планеты оказались в руках 62 частных собственников. Разумеется, не потому что они работали за всю планету, произвели лично половину всех тканей, автомобилей и тостеров на планете – а просто по захватному праву оказавшихся самыми сильными. За их деньгами не стоит ничего, кроме их террористического могущества, именно поэтому их капитализация то возрастает в минуту на много миллиардов, то сокращается тоже за биржевую минуту. Но не может же реальный завод, реальное производство так мгновенно возрастать или уменьшаться! Все это игры с нолями, которые были бы играми шизофреников, если бы не опирались на глобальный аппарат насилия и террора» (Вазген Авагян, команда ЭиМ).
А откуда «растут ноги» у этого «глобального аппарата»? И что является главной причиной его появления? На взгляд автора этого сайта, главная причина появления насилия и террора (в их крайнем выражении) заключается, прежде всего, в таком же «крайнем индивидуализме» коллективного сознания англосаксов. Если у всех других народов нашего мира можно всегда выделить два вида потребителя – «коллективный» (например, в сфере образования, здравоохранения и т.п., то есть, то, что нужно всем и каждому) и «индивидуальный» (что-то, лично для себя), то у англосаксов всегда существовал и существует только один вид — «индивидуальный потребитель». Другими словами, англосаксы прекрасно понимают, что «нужно каждому, но в первую очередь, себе», и с большим трудом — что «нужно всем». Именно это обстоятельство и вызвало разделение всех существовавших и существующих империй на Земле — на «островные» и «континентальные». Англосаксы в состоянии построить лишь «островные империи», у которых главной силой экспансии является насилие и террор. А для того, чтобы построить «континентальную империю» с «родовой экспансией», они совсем не годятся (ведь степень их коллективизма приближается к нулю). А для всех жителей «вечных континентальных империй» (России, Индии и Китая) характерен, в той или иной степени, как раз коллективизм. Короче говоря, англосаксы – это хищники, причем, одиночные, а не стайные. А все их заявления о своем миролюбии и приверженности международному праву, «основанному на правилах», которые сами англосаксы и пишут — это лишь лицемерие и попытка «окончательно отвязаться» от любых правил, даже своих собственных. Однако мировые законы продолжают действовать, несмотря на все эти попытки. Именно это обстоятельство (в лице англосаксов) и является главной причиной нынешнего Цивилизационного кризиса, охватившего весь нынешний мир. А теперь, такой вопрос: «Почему идеология у Республиканской и Демократической партии США – разная, а проводимая США политика всегда одна и та же – колониальная, кто бы ни стоял у власти?» А потому, что реальную идеологию определяет не лидер той или иной партии, а коллективное сознание ее членов. А оно у обеих партий — одинаково англосаксонское. То же самое можно сказать и о многопартийности в России – партий много, но разницы между ними НЕТ НИКАКОЙ. По той простой причине, что все они – русские. Короче говоря, народный менталитет, в этом случае, всегда берет верх. Именно по этой причине, автор сайта и предлагает осуществлять государственную власть не по партийным принципам, а по территориальным. При этом запрещать сами партии совсем не нужно (люди любят собираться в «кружки по интересам»), однако все выборы должны проводиться исключительно по территориальному принципу, а все избранные «выборные сюзерены» (сразу после их победы на выборах) ОБЯЗАНЫ выйти из всех партий, в которых они состояли до этого.
Причем, в избирательный ценз должно быть записано требование об обязательном рождении и постоянном проживании кандидатов на посты «выборных сюзеренов» — на территории России (с указанием максимально возможного суммарного времени их отсутствия на этой территории). Как ни крути, но русскими людьми должны управлять русские, а англосаксами – англосаксы. И ярким примером истинности данного обстоятельства является восток нынешней Украины, где русскими попробовали управлять хохлы (те же англосаксы, только «местечковые»), и у них ни хрена не получилось. Ведь у каждого народа существует своя собственная СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Вот как об этом пишет Николай Выхин в своей статье – «Социальная справедливость – хорошо, но нам не до нее…». «Чтобы вы поняли мою мысль, приведу такую аллегорию-метафору. Идет корабль из Питера в Кейптаун. У него есть верхняя палуба для богатых, палуба пониже и поплоше, и, наконец, третья палуба, по сути, трюм, для бедных. На верхней палубе разливают шампанское и в каютах работают кондиционеры, в трюме – духота и скудные сухари. Ну, допустим, социальная несправедливость налицо – а к чему я это приплел?! Не упускайте из виду самый важный факт: все пассажиры, хоть и в разных условиях, но едут из порта в порт. Для богатых пассажиров это увлекательный блестящий круиз, для бедных – маета и неудобства, но когда с корабля скинут сходи – сойдут в Кейптауне все. Бедным плыть было дискомфортно – но они все же приплыли, куда обещал билет. Совсем другая ситуация – если трюм во время плавания затопили Или перекрыли туда кислород – так, что там все задохнулись. Или перестали кормить от слова «совсем», и пресной воды отпускать туда… Любому здравомыслящему человеку понятно, что современная модель общества, западного, а после катастрофы 1991 года и нашего тоже – ближе к «кораблю 2», а не к «кораблю 1». Главный вопрос не в том, что уровень комфорта нижней палубы не дотягивает до верхнего, а в том, что трюмы заливают, а социальные лифты задраены. И потому жертвы заливаемых трюмов выбраться оттуда не могут… Одно дело – стабильная бедность с минимальной выживательной достаточностью: такую бедность монахи, например (причем во всех мировых религиях, чтобы подчеркнуть объективность явления) полагают нормой жизни и благополучием. И совсем другое дело – бедность нестабильная, идущая ко дну, когда убыль и без того скудной доли очевидна день ото дня. Да к тому же – без объявления тревоги, без воющих сирен, когда государство и общество делают вид, что все нормально – и умирающий умирает закупоренным в своей беде, которую общество не желает признавать общественной проблемой. Вопрос о том много или мало социальной справедливости – это вопрос для общества, которое решило задачу НЕУБЫВАЮЩЕГО ВЫЖИВАНИЯ, и выходит на более высокий уровень, примерно так же, как из начальной школы переходят в среднюю. А оттуда в ВУЗ. Но не льстим ли мы себе, думая, что наше общество уже решило вышеозначенную задачу нижнего уровня цивилизации? То есть на нижней палубе просто комфорта и роскоши не хватает – или же там идет истребительная процедура? Согласитесь, разница велика! Те, кто отплыли, купив билеты в трюм – они вообще куда-нибудь доплывут? Или их будут помаленьку за борт сбрасывать, по мере «естественного вымирания»? (Николай Выхин). Продолжение в следующей главе.