Пару слов про «тарарам»
А вот подоспела и очередная часть работы Вазгена Авагяна – «Ресурс»: Формирование стоимости в реальной экономике (критика существующих концепций)». «Понятие стоимости является основной, фундаментальной экономической категорией. И в самом деле, не определившись с происхождением и природой стоимости, в экономической науке невозможно ничего понять или проанализировать. Все будет упираться в вопрос – почему один человек извлекает много стоимости из своей деятельности, другой мало, а деятельность третьего убыточна, хотя он тоже мечтает о прибыли, и т. п. Сразу, при всей своей скромности, оговорюсь (хоть и не хотел бы брать на себя такую ответственность), что основные теории стоимости, как марксистская, так и буржуазные – никуда не годятся и ничего не объясняют. Существуя на правах «сферического коня в вакууме», все их расчеты и раскладки разваливаются при первом же столкновении с живой, объективной реальностью. Попробуйте сами на практике, в практической деятельности что-то объяснить, из процессов, происходящих у вас на глазах, «трудовой теорией стоимости» или «теорией предельной полезности», и сами увидите очевидность, о которой просто многие стесняются говорить, чтобы не показаться нескромными: ведь речь идет о классиках… А мне что же делать? Правда жизни дороже авторитета классиков: amicus Plato, sed magis amica veritas. Если придуманный Марксом, или его противниками «перпетум мобиле» (два разных, но одинаково не работающих perpetuum mobile) не работает очевиднейшим образом – мне что, молчать?! Совершенно очевидно всякому, кто не только сидит в библиотеке, но и хоть иногда выходит в жизнь, прогуляться по базару, что стоимость в политэкономическом смысле не определяется: — ни общественно необходимыми затратами рабочего времени, — ни балансом спроса и предложения. — Ещё в меньшей степени она определяется издержками производства — или предельной полезностью. Эти теоретические нагромождения имеют некоторую внутреннюю логику, но действует их логика только в воображаемых мирах, в которых все идеально соответствует условиям задачки. По схеме «если – то». А если «не если» — то и «не то». Нам же интереснее не то, как производится стоимость в виртуальных мирах, подобных компьютерным играм, воображаемых, умозрительно-подогнанных под результат, а то, как она производится в реальной жизни, вашей и моей, в нашем городе, за нашим окном! А тут и выпирает, что определяется и само происхождение стоимости, и ее величина «какими-то» другими факторами.
Не затратами рабочего времени на продукт-товар, ни балансом спроса и предложения, ни издержками производства, ни полезностью (неважно объективной или субъективной, не работает ни та, ни другая). Если вы хотите получить в руки деньги, реальные, «живые» — то сами убедитесь: — никому не интересно знать, сколько часов вы потратили на продукт обмена, за который хотите денег взять. Может быть, вы его всю жизнь ваяли – а его никто не купит и за грош. А может, один раз шлепнули на штамповальном станке, секунда, а прибыль приличная, потому что «зашло» покупателю. Баланс спроса и предложения тоже «ни фига» не работает на практике. Допустим, спрос на квартиру есть и у меня, и у вас, и еще у сотни наших знакомых, предложение тоже есть, но, хоть есть и спрос, и предложение, то, как их ни балансируй – мы квартиры не купим. Ни себе товара, ни производителю его прибыли не принесем. А вопрос о том, почему у нас, при таком остром и болезненном спросе на жилье (а часто и на хлеб) – нет денег, уже выходит за рамки балансов спроса и предложения. Как говорят либералы, «это другое». То же самое с теориями полезности: предмет может быть очень-очень полезен, но для бедных – и его не купят. А может быть чуть-чуть, самую малость полезен, условно полезен, но, если решение в руках богатого – тот «на всякий случай купит». А причем тут тогда полезность или бесполезность? Разве жизнь ежедневно не демонстрирует нам оплату совершенно бесполезных, и даже вредных вещей – и в то же время страшную недоплату, или вовсе неоплату вещей, очевидным образом полезных, важных для жизни? Критерий полезности строил бы разумную жизнь – но наша сегодняшняя жизнь скорее безумна, чем разумна. Ну и – не нужно долго искать, чтобы найти: никаким образом издержки производства стоимость не формируют (хотя пытаются). Вы можете сильно издержаться, или вовсе не издержаться (случайной найти продукт обмен на дороге) – покупателю до этого нет никакого дела, у него другие приоритеты. Если он начнет учитывать ваши издержки из жалости – это уже благотворительность, а не торговля. Как и наоборот: если вы начнете учитывать меру полезности для покупателя данного продукта. Главным определяющим фактором в природе стоимости, во время обменных процессов является насилие. Насилие требуется: — как в процессе присвоения того или иного блага тем или иным лицом; — так и при обратном действии, т.е. экспроприации для наделения этим благом другого лица. Именно действующая структура насилия, подавления определяет фактическую стоимость того или иного блага, продукта, товара. Теоретическая стоимость, в умозрительной рациональности, может быть иной, рассчитанной с опорой на иные факторы, включая и рабочее время, затраченное на продукт. И его полезность, и его редкость, и спрос на него, издержки на его производство, и т. п. Но всякий раз, на каком бы основании вы ни вычисляли теоретическую стоимость – в реальной жизни она может совпасть с фактической, действующей только случайно.
Потому что если не в состоянии противодействовать тому, кто у тебя что-то бесплатно отбирает, то ни количество труда отобранного блага, ни его полезность, ни спрос на него, ни издержки на его производство – никакого значения не имеют. А если можешь противодействовать – то стоимость определяет сила твоего противодействия, а вовсе не все вышеперечисленное, марксистское и антимарксистское. Давайте запишем честно, и запишем правду: первичным источником всяческой стоимости, рыночной или не рыночной (административно-командной) является насилие. Мао писал, что «винтовка рождает власть», но еще в большей степени винтовка рождает цены и стоимостные соотношения. И тут важно понимать, что понятие стоимости, как вменяемой предмету ценности – существовало до появления сколько-нибудь осмысленных производственных процессов. Никакого труда еще и в помине не было – а насилие уже определяло стоимость (как оно делает и сегодня). Успешный насильник: — во-первых, являлся фактическим обладателем всех благ в зоне досягаемости. — Во-вторых, он устанавливал ту или иную систему фаворитов, подлиз, прихлебателей – которым отдавал часть продукта, добытого его дубиной. Но ведь не просто же так! Они же взамен должны были, что-то делать для него, каким-то образом, добиваться его благосклонности, чтобы он их не выгнал. То, что подлизы делали, чтобы получать доступ к благам из собрания главного насильника – и выступало прообразом денег, стоимости (то, что они от себя отдавали, чтобы ему нравиться – было их платой за доступ к запасам). Как в древнем мире, так и сегодня насилие – первоисточник всякой стоимости, лежащий в основе ее природы – делится на прямое и опосредованное. В случае прямого насилия заинтересовавший насильника предмет отбирается бесплатно, а стоимостью выступает приложенная для грабежа сила. Это понятно даже зверю, и мы видим, как активно это используют сегодня англосаксы, когда силой отбирают то, что им понравилось, нисколько не беспокоясь даже о тени законности, хотя бы о формальном юридическом прикрытии своего геополитического разбоя. Опосредованное насилие сложнее прямого (и для цивилизации перспективнее). Оно предполагает замену прямого акта насилия ссылкой на его возможность. А орудие насилия – заменяет символическим предметом (яркий образ – полая внутри легонькая полосатая палочка гаишника). В рамках опосредованного насилия вовлеченные в систему обмена особи угрожают друг другу насилием доминанта, главного насильника, и на этом основании требуют друг от друга соблюдения установленных этим доминантом правил обмена. Натуральное потребление материальных благ может, порой, идти в обход стоимости, вне и помимо формирования их стоимости, экономической природы товара. Но сама стоимость, если уж формируется, то на основе своего системообразующего фактора, насилия.
Те, кто много «зарабатывают» — «зарабатывают» много, потому что в их пользу действует насилие. Те, кто мало зарабатывает – зарабатывают мало, потому что против них действует насилие. Наконец, и равное распределение тоже требует обеспечительного насилия. Богатый не смог бы оставаться богатым, если бы его не защищали штыки и тюрьмы. Бедный не стал бы оставаться бедным, если бы ему не угрожали штыки и тюрьмы. Да и равные между собой не остались бы равными, если бы их равенство не поддерживалось штыками и тюрьмами. Это очевидный факт, с которым каждый из нас сталкивается каждый день, но который люди не хотят осмыслить, может быть, потому что он очень страшный. Это как если бы люди, которых каждый день жрет пещерный лев – утешали бы друг друга, что никаких львов не существует, это, мол, больная выдумка больного сознания, а на самом деле люди пропадают, потому что… И далее следовали бы теории трудовой стоимости, предельной полезности, спроса и предложения, и т. п. Утешаться-то таким образом можно, а вот жизнь понять, и тем более изменить ее к лучшему – увы! Политэкономы, находящиеся в диспуте – все, как на подбор, удивительные капризули. Что Смит, что Рикардо, что Маркс, что неистовый противник Маркса Визер! Их попросили объяснить, как устроена экономическая жизнь. Вот здесь, на Земле, и сейчас. Вместо этого они пускаются в рассуждения, что если бы кто-то (а кто?!) организовал бы эквивалентный товарообмен, то они, явившись на готовенькое, все бы там объяснили: «тут-то наши закончики и заработают». Ребята, но фантастические миры – это дело Толкиена, сказочников, а у вас-то была другая задача! Ваша задача объяснить, что вот здесь происходит – а не где-то там, где вы сами придумали. А здесь и сейчас, в отличие от всех ваших фантасмагорий, стоимость формируется насилием, прямым или опосредованным. Что же касается цивилизации, прогресса – то задача их так же сложна, как у Мюнхгаузена, которому нужно вытащить самого себя за косицу из болота. Цивилизации нужно убедить насилие в том, чтобы оно само себя конструктивным образом ограничило, потому что больше насилие ограничить никто не может. Ну, разумеется, один насильник может победить другого – но ведь это тоже торжество насилия. Ну, сменит одного диктатора другой – а почему другой будет вести себя иначе, нежели первый? Поставить над ним контролеров? Ну, тогда они станут диктаторами. Контролеров над контролерами? Все это, как вы видите, уходит в дурную бесконечность. Понимаете уровень сложности задачи? Некий насильник должен сам себя ограничить в проявлениях своей силы, но при этом не перестать продуцировать свой главный продукт, насилие.
Потому что если он раздобреет до ненасилия, то будет свергнут, и сменен новым насильником. Поэтому он должен продуцировать насилие, достаточно эффективное для подавления извергов, маньяков и каннибалов, но при этом канализировать его в сторону прогресса производительных сил и технической инфраструктуры. Прочитав такое – вы тоже представили себе Мюнхгаузена, тянущего себя за косицу вверх?! Если насилие отключить – то все рухнет в хаос. А если не отключать – то никто, кроме него самого, не может его контролировать, и все в жизни оказывается отданным ему на откуп. Недостаточно свирепая власть будет сменена достаточно свирепой (потому что если есть кто-то, свирепее действующей власти, то он и есть будущая власть). Но достаточно свирепая власть – рискует замкнуться в самообеспечивающем терроре, наплевав на прогресс, и спросить с нее некому, ибо она достаточно свирепа для подавления протестов. Все, что я говорю – человечество проходило, с ужасными потерями и вымазавшись кровью – много раз. Власть мягчала, мягчая – падала, и сменялась совершенно оголтелыми, отмороженными террористами. Чтобы этого избежать, другая власть крепчала – и крепчая, забывала обо всем, кроме своих похотей и капризов, своего самодурства, подкрепленного террором. При этом наивно рассматривать власть, как надстройку – настоящая, реальная власть неотделима от собственности, и в этом качестве насилием своим формирует все стоимости, равно как и их отсутствие. Экономисты справедливо указывают, что цена и стоимость – разные понятия. Цена порой может формироваться на горизонтальных контактах, но не стоимость. Все стоимости формируются насилием, взяв за основу дар природы, доставшийся всем бесплатно. Самое простое, распространенное и понятное примитивным существам насилие – зоологическое. Оно построено на удовлетворении био-инстинктов у насильника и подавлении их у жертв его насилия. С точки зрения цивилизации оно совершенно бесперспективно, и может только разрушать структуры цивилизации, как это сегодня делают США и Англия, скатившись (и «скотившись») до зоологического насилия и животного террора. Но существует более перспективное насилие – идеологическое. Оно предполагает не просто звериную силу, а силу верующую. Физические возможности террора у этой силы поставлены на службу ее сакральным идеалам. Мы не говорим, каким именно, в разных случаях – разным. Но тут получается конструкция: 1) Вера позволяет вынырнуть из мира темных звериных инстинктов и мотиваций животного. 2) А возможности насилия в ее руках – не дают затащить вынырнувшего обратно на дно. Если эту конструкцию расчленить, то получим либо торжествующего зверя, очередного, не нового, и всегда играющего с нулевой суммой, либо бессильную веру – которая погибает вместе с гибелью и пожиранием ее носителя. Потому конструкция цивилизации работает или вышеуказанным способом, или никак. Верующие с мечами, топорами, и всем прочим инструментарием подавления – следят как сами за собой (друг за другом), так и за теми, кто в гробу их видал. Они, словами Сенеки, «ведут тех, кто хочет идти, и волочат тех, кто не хочет».
В числе прочего это сменяет прямое насилие опосредованным. Чем выше уровень цивилизации, тем меньше в нем прямого насилия, тем больше «достаточно лишь намекнуть на последствия» — чтобы хулиган унялся и снова стал «верноподданным». Насилие из хаотичного, описанного Гоббсом как изначальная война всех против всех – канализируется, формируется в упорядоченные структуры. Это и создает возможность всей конструкции двигаться куда-то, вперед и вверх, а не просто, как у животных, волчком крутиться на месте, пытаясь укусить саму себя за хвост. А поскольку насилие упорядочивается (не ослабевает, подчеркиваю, а лишь упорядочивается, учится маршировать в ногу) – то и свою главную задачу, формирование стоимости, оно решает уже более цивилизованно. Например, прекращает анархию прямого разбоя, и заменяет ее на институциональное подавление, организованные формы долговременной, устойчивой эксплуатации. Все стоимости (не цены, там сложнее, а именно базовые стоимости) по-прежнему определяются насилием, но само насилие оказывается оплодотворено идеалами своей идеологической доктрины. А раз так, то насилие становится чутким к аргументам разума, логики, вообще к словесному воздействию. Жизнь доказывает нам, что любая вещь на Земле может быть оплачена щедро, скудно или совсем никак. Независимо от ее практической полезности или трудового вклада в ее изготовление. И отсутствие оплаты, и ее щедрость и ее скудость — не проявляются в отношениях с необходимостью. Константной в формуле формирования стоимости выступает только один элемент: насилие. Животным слова ни к чему – у них даже и языка членораздельного нет. Чтобы выразить боль – им хватает рева, а чтобы наслаждение – урчания. Но если мы говорим не о животных, а о фанатиках-меченосцах, то в их рядах логические дискуссии не только не подавляются, но и приветствуются. Если уж мы все идем к какой-то цели (идеологическое насилие не оставило нам выбора – мы идем именно и только туда) – то нужно же обсудить, как лучше и быстрее туда дойти? Если ты свирепому полководцу скажешь нечто, совпадающее с его символом веры – то он может к тебе прислушаться, несмотря на то, что он сильнее тебя. То, что на ранних стадиях истории ценности и блага обретаются и теряются через прямое и грубое насилие – общеизвестный факт, с которым никто не спорит. Мы же говорим, что они всегда так делают, и на более высоких стадиях, и сегодня (сегодня-то тем более, живем в «темном веке»).
Ведь для того, чтобы наладить нужный вам, господа, «эквивалентный обмен» — без разницы, по труду или по полезности продукта – нужно, чтобы какая-то могучая сила ввела его как свой силовой каприз и произвол. По принципу – «желаю, чтобы все честно обменивались, по совести, а кто так не будет делать – того казню». Вот и получается, что с такой любовью описанный теоретиками «свободный рынок» может существовать только под железным колпаком покровительственного насилия. Для того, чтобы оставаться свободным – рынок нуждается в особого рода диктатуре, терроризирующей всех его участников «равноудаленно». То есть: между собой они обмениваются, может быть, по труду или по критериям полезности, а покровительствующее этому насилие следит, чтобы и дальше так оставалось. Если она перестанет следить – то рынок сам из себя начнет выделять насилие, которое очень быстро шантажом и террором заменит критерии труда или полезности. Теоретически человек может произвести объективно-ценное, объективно-полезное трудом или иным способом (находкой, изобретением). Но если у него это отбирают силой – то он является лишь частью той материи, из которой формируется стоимость. Потому на практике всякая стоимость формируется не в процессе производства, а в процессе конечного распределения. При этом нет, просто не существует абстрактной справедливости, самой по себе. Всякая справедливость связана с порождающим ее сакральным культом, опирается на него, и может быть растолкована только в кругу единоверцев. Точно так же, как и любая несправедливость, любая справедливость поддерживается силой, насилием, подавлением ее противников. А потому для человека неверующего она ничем не отличается от несправедливости. Это всегда для него лишь каприз сильного – который капризничает вот так, а мог бы и иначе, если бы захотел. Почему же именно насилие, а не труд и не полезность, формируют в исходнике стоимость? Да потому что жизнь человека является совокупностью всех благ, и угроза отнять жизнь – есть угроза отнять сразу все блага, какие только мыслимы в экономике. И если такая угроза актуальна – то труд и полезность теряют всякое значение. Человек отдает и труд, и полезность в любых объемах, по навязанным ему насилием расценкам, или вовсе бесплатно. Какое вознаграждение получает зебра, накормившая собой льва? Если же мы поднялись над зоологическим уровнем (а сделать мы это можем только в рамках сакралий культа) – то размер вознаграждения определяется каждому не по его трудовому вкладу и не по его полезности – а по субъективному мнению держателей карательного аппарата.
Иногда вознаграждение за труд и пользу продукта равно физиологическому минимуму выживания, иногда – ниже этого уровня. В условиях развитого сакрального культа с устойчивыми и развитыми представлениями о справедливости вознаграждение может стать выше физиологического минимума, и даже значительно. Сила, если сочтёт кого-то себе полезным (это если сочтет!) – может осыпать его ништяками и вкусняшками. Но, как показывает судьба «среднего класса» на Западе – она осыпает, она же и обратно отбирает, когда сочтет нужным. Человек труда рано или поздно на практике приходит к пониманию, что сам по себе труд (или полезность) никакой стоимости не формирует, и когда (если) насильнику нужно – он заставит работать совсем бесплатно, или полезности бесплатно отдавать. Такова реальность. А что записано в теории – мол, «на самом деле» стоимость формируется рабочей силой или предельной полезностью, просто «в жизни не так, как на самом деле» — слабое, согласитесь, утешение» (Вазген Авагян, команда ЭиМ). Как ни крути, но Авагян прав — главным «оценщиком» стоимости любого товара и во все времена выступала власть. А главным инструментом ее корректировки всегда служило насилие, причем, как на производителя и продавца товара, так и на ее покупателя. И судя по всему, именно эта работа и является главным действом любой власти по регулированию экономики подвластного ей общества. По той простой причине, что только этот процесс одновременно влияет на все параметры экономики, правда, в разной степени. И чем эффективней применяемые приемы насилия (прежде всего, непрямого), тем сильней государство. А чем сильней государство, тем лучше у подвластного ему общества — экономические показатели. И это в одинаковой степени нужно, как власти, так и подвластному ей обществу. Причем, именно в данный момент времени, а не когда-то в будущем. Вот что по этому поводу пишет Николай Выхин — «СОКРОВИЩЕ ДЬЯВОЛА»: УКРАИНСКИЙ ДЕГЕНЕРАТИЗМ КАК АПОГЕЙ АНТИЧЕЛОВЕЧНОСТИ». «Вообразите амбициозного и запредельно-себялюбивого шахматиста. Он не понимает, как это у других целью является сама игра, а не триумф победы, не выигрыш. Наслаждаясь победами, он в то же время крайне болезненно и эмоционально переживает, если случается проиграть. А шахматы – такая штука: сегодня выиграл, а завтра проиграл. Одного ты обставил, другой – тебя. И вот наш шахматист начинает мечтать о таком противнике, у которого гарантированно бы всегда выигрывал. Если сядешь играть просто с идиотом, то обыграть тебя он, конечно, не сможет, но и двигать фигурки по правилам – тоже. Даже и расставить их на доске не сможет. И понять, что это такое перед ним – тоже. Так вырисовывается запрос на АНТИШАХМАТИСТА. То есть человека, вывернутого по части мотиваций наизнанку, человека, чья мечта проиграть такая же страстная – как у тебя выиграть.
И если ты делаешь все, чтобы победить, то он делает все, чтобы ты победил. Из кожи вон лезет, старается, чтобы проиграть, потерпеть поражение. Итак, запрос мы поняли. Но кому адресует запрос разумный человек? Само собой, науке! Он говорит: «наука, наука, сделай мне, пожалуйста, такие технологии, чтобы человек не просто сошел с ума, а сошел бы с ума определенным образом. Чтобы главной целью в жизни для него стал бы мой успех, и, соответственно, его провал». Так в недрах тавистокских лабораторий сумрачный англосаксонский гений и произвел «в пробирке» психовирус украинского дегенератизма… Конфликт социализма с капитализмом базируется на единой человеческой мотивации. Советская комедия выразила ее простым и смачным афоризмом: «Жить хорошо. А хорошо жить – еще лучше». Поскольку эта мотивация для всех людей едина, и является врожденной идеей человеческого существа – то бедные хотят выжить, и, по возможности — жить хорошо. Поэтому они требуют от богатых поделиться. Но богатые не хотят делиться – потому что хотят жить как можно лучше: ни в чем себе не отказывая, и снизив нагрузку на себя, свои обязанности перед общества до минимума. Поэтому бедные напирают, а богатые упираются – в силу одной и той же врожденной человеческой идее: желание выжить, как минимум, а если повезет – то и хорошо пожить. Понятно, что в этой схватке богатые обречены – потому что их существенно меньше, чем бедных И – если не изменить человеческую природу со здоровой на дегенеративную, если не внушить бедному страстное желание быть недочеловеком – то победа социализма неизбежна. Потому что психически здоровый бедный – хочет быть человеком. И не второсортным. Он не хочет быть двуногим скотом и говорящим орудием. Не хочет, чтобы его цинично использовали – и мечтает о достатке и достоинстве. Возвращаясь к нашей аналогии – он, может быть, не каждую шахматную партию выигрывает – но всегда СТРЕМИТСЯ выиграть. Иначе бы он не сел играть! Таким образом, главной проблемой Запада оказались психическое здоровье человека и врожденные идеи человеческой сущности. Это самый, с виду смешной, а на самом деле очень глубокий афоризм: «Жить хорошо. А хорошо жить еще лучше». Что же делает человек, когда осознает, что ему мешают жить хорошо? А далее – что ему вообще мешают жить, хотят его убить? Он начинает сопротивляться. Он определяет того, кто ему мешает жить хорошо, и хочет убить врага (в частности, колонизатора-англосакса). Вступает в борьбу доступными ему на данный момент средствами. Если представить жизнь в виде шахматной партии – то каждый хочет эту партию выиграть. А иначе, зачем играть? Люди и народы враждебны, но их вражда вытекает из единства их мотивации. Англосаксы хотят выиграть партию, Россия хочет выиграть партию, Китай хочет выиграть партию, дон Педро в Бразилии хочет выиграть партию… И вся жизненная игра строится вокруг этого стремления выиграть.
Что касается украинского дегенерата-бандеровца, то его психика глубоко повреждена направленным подрывом. Его мотивации вывернуты наизнанку. Для него жизнь сама по себе плоха (знаменитая украинская некрофилия, проявляемая во всем), но если уж не получается совсем с ней покончить – надо сделать хотя бы так, чтобы она была как можно хуже. Перед нами искусственно выведенный антишахматист, который из кожи вон лезет, чтобы с каждым ходом ухудшить свое положение, и буквально вымогает у мира, чтобы его уничтожили. Если человеку свойственно из всех вариантов выбирать лучший для себя – то тавистокский синтетический дегенерат запрограммирован выбирать худший. И неудивительно: ведь перед нами биоробот, которого создали, чтобы он всегда проигрывал амбициозному себялюбивому заказчику. Он не случайно таким получился, его по науке специально таким делали, подобно скульптору, «отсекая все лишнее». Тавистокский синтетический дегенерат между жизнью и смертью выбирает смерть, между миром и войной войну, вместо союза с органически-близкими – самоубийственный союз с максимально враждебными силами, между знанием и невежеством – невежество, между достоинством и унижением – унижение, между достатком и нищетой – нищету, и т.п. Если вы возьмете естественную, врожденную мотивацию нормального человека и развернете ее на 180 градусов, до полной противоположности, то получите мотивацию тавистокского синтетического дегенерата. Такой дегенерат запрограммирован использовать каждую возможность УХУДШИТЬ себе жизнь, а в кульминации своего патологического экстаза – вообще с великим облегчением ее ЛИШИТЬСЯ. Эта идея максимально ухудшить себе жизнь с тем, чтобы в итоге совсем ее лишиться (добиться, чтобы тебя застеклили ядерным оружием, хотя никто этого не хочет) – ярко и зримо отражена в образе Зеленского. Он сочетает в себе все черты руководителя, идеального для ухудшения жизни и самоубийства страны. Он не просто клоун, но еще и наркоман. И не просто клоун-наркоман, но еще и «инородец» — выходец из днепропетровской синагоги. И не просто клоун-наркоман-инородец, но еще и ненасытный вор. Нормальным людям и одного подобного качества хватило бы, чтобы его отвергнуть – потому что нормальные люди решительным образом не хотят иметь вождями ни клоунов, ни наркоманов, ни инородцев. А уж тем более, когда все это в одном щуплом тельце уместилось! Но дегенераты, одержимые некрофилией и суицидальными комплексами украинского садо-маразма – напротив, слились с таким «вождем» в экстазе. Это можно понять, только если понимаешь, что их цель – самоубиться, и никто быстрее этого чмо их к такой цели не приведет. Если просто клоун – но не наркоман, то дело затянется. Если просто наркоман – но не клоун, тоже. Если и клоун, и наркоман, но славянин – кто его знает, может голос крови скажется, дрогнет рука убивать все население до последнего украинца…
Конечно, теоретически, люди, выбирая себе руководителя, должны искать лучший вариант. Но на практике, увы, так не бывает – потому и сложен печальный афоризм: «народы достойны своих правительств». Толпа ищет себе подобного. Именно максимальное подобие со среднестатистическим в толпе человечком и выдвигает человека во власть. Если люди психически здоровы – то они пытаются (пусть не без ошибок) – но идти по пути выживания к хорошей жизни. Тот, кто зовет во тьму и смерть – не может привлекать психически-здоровых людей в толпе. Может быть, на какое-то время обмануть, наобещав вкусняшек – но ведь обман в таком деле обречен вскрыться. И как только станет ясно, что ведут на убой – нормальные люди взбрыкнут. Да что там люди! Животное – и то, понимая, что его хотят зарезать, дерется и визжит изо всех сил… Но только не украинские дегенераты. Все, что они делают – противно здравому смыслу, по той простой причине, что ими правит нездоровый, патологический антисмысл перевернутых мотиваций, вывернутой наизнанку человеческой природы. Украинский дегенерат изначально замышлялся его творцами как биоробот для проигрывания и битья. В понимании заказчиков Тавистока они – сверхлюди, сверхнация в гитлеровском смысле. Но сверхлюдей не бывает без недочеловеков. И если желающих быть сверхлюдьми предостаточно, то недочеловеками никто не хочет быть. Огрызаются и дерутся при попытке порабощения – в прошлый раз именно на этом Гитлер и споткнулся. Учитывая его ошибки, тавистокские мудрецы произвели психовирус страстной жажды быть недочеловеком, унтерменшем, человеком второго сорта, прирожденным лакеем и холопом. Такой дегенерат не только не попытается убежать, если его загоняют на черную работу в Рейх – но и наоборот, обписается от счастья, что его берут в Германию мыть унитазы. Как писал историк Ф. Бродель, «Запад построил себя из материала колоний». До обширной колонизации в Европе господствовали голод и лютая нищета, только грабеж колоний и смог поправить ее положение. Но у этого «волшебного эликсира» было и неприятное свойство: население колоний сопротивлялось. Не всегда эффективно, но всегда болезненно. Все свои силы Европа положила, чтобы жить за их счет. Но народы мира не хотели, чтобы Европа жила за их счет. А вынести этого противоречия Европа не могла, потому что обладала вспыльчивым характером. Паниковский в такой ситуации просто умер – что и с Европой должно было случиться: в ее окно могильной лопатой постучал социализм. Но, превратившись в «Запад», отсидевшись за океаном, «Европа плюс» нашла выход. Чтобы не погрязнуть в бесконечной войне с теми, кого намерена грабить – она придумала психовирус дегенератизма, меняющей мотивации людей на прямо противоположные.
Там, где этот психовирус удалось насадить – как на Украине – взломаны основные коды человеческой природы. Грабителей встречают цветами – освободителей пулями. Вместо стремления жить и процветать – согласны нищенствовать и унижаться, лишь бы в итоге иметь возможность умереть за «белого господина». Все худшее и самое омерзительное, что только может вообразить себе нормальный человек – вызывает у дегенератов восторг и экстаз эйфории. Начиная с Зеленского – который умудрился стать «полным собранием всех негативных качеств», какие только известны человечеству. Но дегенераты ИМЕННО ПОЭТОМУ не просто терпят его над собой, но и жизнь положить готовы, своими семьями и детьми пожертвовать – чтобы увековечить над собой власть карлика-клоуна-наркомана-инородца-вора-отменившего выборы… Потому что если цель – самоубиться, то где же отыщешь для такой цели лучшего руководителя?! Мы не раз уже говорили, что на кону само существование вида «человек разумный»: манипуляции сознанием в западных лабораториях зашли слишком далеко, и не только грозят уничтожить способность человека к разумности, но в лице украинского населения уже и уничтожили ее. Проверьте себя: считаете ли вы, что жить – хорошо? А хорошо жить еще лучше?! И задумайтесь, какими дегенератами нужно быть, чтобы каждый день тысячи людей ложились костями, ради сохранения одной вонючей наркоманской шкурки, люто ненавидящей славян? Если бы я этого не увидел своими глазами – я бы никогда не поверил, что такое вообще возможно! Что людей в такой массе – когда-то разумных, можно довести до такого состояния! Но что имеем – то имеем, давайте делать выводы…» (Николай Выхин, команда ЭиМ).
Увы, но даже в таком обществе власть продолжает исповедовать все тот же тезис: «Жить – хорошо, а хорошо жить – еще лучше», и оказывать насилие над обществом с целью личного обогащения. При этом «простой народ» лишается даже права «просто жить», а экономика летит в «тарарам». «Тарарам» — разговорное существительное мужского рода, которое имеет несколько значений: — Шум, грохот. Например: «страшный тарарам». — Шумное, беспорядочное веселье. Например: «поднять тарарам во всем доме». — Суматоха, переполох. Например: «у соседей поднялся жуткий тарарам». — Ссора, скандал. Например: «устроить тарарам жене». Слово образовано от звукоподражательного «та-ра-ра». Именно это слово, лучше всех других, и объясняет нынешнее положение дел на Украине. При этом заметная часть этого «тарарама» перепадает и его Заказчику – Западному миру, в том числе, и представителям его научного сообщества. В результате чего, запад постепенно теряет контроль над «тарарамом» не только на Украине, но и у себя – тоже. И отголоски этого процесса мы с Вами и наблюдаем сегодня во всем окружающем нас мире. А, рано или поздно, но эти отголоски, в конце концов, уничтожат и изначальный процесс.