Поговорим о Цивилизации — 2
Продолжим тему, начатую в прошлой главе. И поможет нам в этом редколлегия «ЭиМ» со своей статьей «От «культа Разума» до хапуг и каннибалов…». «Читатель Basilevus упорно работает над осмыслением текстов ЭиМ. Из читателей он стал уже одним из авторов ЭиМ, и он подчеркивает малопонятные, «узкие» места в теории цивилизации, справедливо требуя разъяснять и детализировать смутное. Прежде всего, дорогие читатели (не только Basilevus) – мы ведь люди, а не боги и не ангелы. Ждать от нас истины в конечной инстанции не следует – мы даем пищу для размышлений и делимся тем, к чему сами пришли в размышлениях. Вот читатель сердится: «Сначала вы заявляете: «Цивилизация – это сознательно принятый и ясно понимаемый идеал общественного бытия». А буквально на той же странице: «Вера в идеал порождает цивилизацию». Это опять прямо по Булгакову: «Кто на ком стоял?» Наверное, это наша вина, а не читателя, что мы не пояснили причинно-следственную цепочку в ее последовательности, «кто на ком стоит». Наверное, тут читатель прав: надо ВНАЧАЛЕ сказать, что «Вера в идеал порождает цивилизацию», а потом, как следствие: «цивилизация – это сознательно принятый и ясно понимаемый идеал общественного бытия». Ну, то есть верой, религиозностью и культом начинается, а принятием их и детализацией инфраструктуры их обслуживания продолжается. С чем это сравнить? Ну, вот идет человек, видит – полянка, и думает: «надо бы тут построить дом». Он мог бы пройти мимо этой полянки, мог бы разбить на ней огород, мог бы использовать ее для пикников, и т.п. Но первоначало всякого домостроительства – первая мысль: надо что? Построить. Чего? Дом. Где? Здесь. И мы не можем упрекать человека, что первоначальная его мысль смутна и расплывчата! Он только-только придумал построить дом, и потому у него нет еще в голове конкретного образа, вида, облика дома, нет еще расчетов – сколько нужно кирпича, цемента, пиломатериалов, и т.п. Проект дома, расчеты по строительным материалам, график работ – это все СЛЕДСТВИЕ решения строить дом в конкретном месте. Поэтому, Вначале: — Вера в идеал порождает цивилизацию. — А далее, когда цивилизация уже порождена (и пребывает в качестве младенца, а то и эмбриона, в зародыше), она становится «сознательно принятым и ясно понимаемым идеалом общественного бытия». Из решения о строительстве дома возникают детальные расчеты, включающие в себя и привязку проекта к избранной местности, к ее уклонам, ландшафту и т.п. А на кой черт они были бы нужны, если бы само решение не было принято и место не определено? Просто как гимнастика ума, в стиле: — Если бы у меня был бы холм с уклоном в 40 градусов, и я хотел бы на нем построить дом – где и когда не знаю, то я бы взял бы тонну сего и центнер того…
Собственно говоря, позитивизм именно так и рассуждает про общество, выдумывая общественные модели в неизвестном времени, пространстве, но зато с предполагаемыми (выдуманными) людьми-функционерами, послушными воле своего кукловода. Грубо и упрощенно говоря, позитивисты думают, что все беды общества – в том, что люди не умеют считать и не владеют логикой. Но правда жизни в обратном: мошенники, разрушающие общественную жизнь, как раз-таки и считают лучше всех, и логикой лучше всех владеют. Потому у мошенников и получается, обвести «темных» вокруг пальца, а иначе было бы наоборот, с точки зрения персоналий. Позитивисты думают, что общество живет плохо и страшно, потому что оно неправильно устроено, и никто в нем не знает, как его правильно организовать. «А вот был бы тогда ВТБ!» Вот, мол, если поменять законы, неправильные на правильные, если поменять персоналии, негодяев на честных, вот, мол, тогда бы и жизнь хорошая началась… Между тем, с точки зрения социал-дарвинизма (господствующей ныне идеологии) плохое и страшное общество – как раз и есть «нормальное и правильное». В нем сильные пожирают слабых, и главное, не ставить препон в этом процессе. Это, мол, и есть закон эволюции, а любой другой подход ведет к деволюции, вырождению, угасанию биосферы. Плохое и страшное общество не бывает таковым само по себе. Оно не является плохим и страшным для камней, мертвецов, инопланетных наблюдателей, не является плохим и страшным для преуспевших в нем дарвинистов. Плохое и страшное оно только для людей с определенными моральными ориентирами, которые и связывают цивилизацию со своими моральными ориентирами, тем самым подчеркивая религиозное происхождение цивилизации. Читатель спрашивает: — И опять вопрос: в центре притяжения у вас сакральное ядро или ноосфера (смысловой центр)? Но ведь само слово «сфера» предполагает, что она находится вокруг какого-то ядра, центра, точки притяжения. Ноосфера, чтобы быть сферой, должна чем-то притягиваться в форму сферы, иначе она распылится в бесконечности, произойдет «пульверизация» мыслительной энергии, если оная никакой сакральный центр (базовые догмы) не обслуживает. Начиная со времен библейского Экклезиаста (а это еще Ветхий Завет) подмечено, что среди смыслов познания есть и такой коварный «кандидат «Против всех», который находит смысл познания в отрицании смысла познания. Иными словами, познание без веры склонно к самоуничтожению, суицидально. Ярчайший (но, разумеется, не единственный) пример-иллюстрация такого – судьба коммунизма с его внутренним атеизмом. Коммунизм достиг величайших высот, совершил грандиозные подвиги, добился великих открытий, покорил сердца людей от Гаваны до Ханоя, а потом сказал сам себе «а нахер я такой нужен?» и самоубился. Понимаете? Марсиане не высаживались с тарелок, танки НАТО не въезжали в Москву! Коммунизм самоубился в головах собственных носителей…
Несомненно, в правильной организации общества, в правильных законах есть определенная ценность, но мы, когда постоянно говорим ТОЛЬКО об этом – явно переоцениваем эту ценность. Дело в том, что юридические законы адресованы деструктивному меньшинству, и на том стоит общество. Что же касается конструктивного большинства (если оно есть – а это вопрос веры), то оно регулируется моралью. Если в одном из 100 случаев мораль не сработала – тогда включается закон. Если же мораль не сработала в 100 случаях из 100, то и закона быть уже никакого не может: некому выступить в роли принудителей к его исполнению. Если деструктивное меньшинство стало большинством – то уже нет никакой ценности ни в качестве законов, ни в качестве организации общества. Они – какими бы совершенными ни были придуманы – останутся «вещью в себе», прожектами одинокого мечтателя. Главное в любом законе – это субъект, осуществляющий принуждение к его исполнению. Сам закон – только текст, что-то вроде «инструкции по эксплуатации», прилагаемой к прибору. Кто субъект, принуждающий уклонистов исполнять закон? Если он слаб – считай, закона нет. Если субъекта нет – тем более, закона нет. Разумеется, есть какие-то инструкции по формированию колонны конвоируемых, и они имеют определенную ценность в конвойном деле. Но без конвоиров эти инструкции – звук пустой, артефакт для археологов. Наш ответ, почему общество бедствует (с точки зрения определенной доктрины, ведь в другой доктрине оно процветает) – в недостатке количества верующих и силы их веры в сакралии. Если этого ресурса не хватает, то, как ни переставляй административные и юридические барьеры, все равно из беды не выйдешь. Те, кто хотят реорганизовать общество на основе общественного договора, «на разумных началах» — полагают, (первыми это начали «просветители» XVIII века), что люди этих «разумных начал» не знают, не знакомы с ними. Потому с XVIII века «просветители» ломятся в открытую дверь, снова и снова повторяя то, что их слушателям давно уже известно… Потому мы и говорим, что «развитие производительных сил или рост объема знаний не могут породить цивилизации». Если вы даете силу (производительные силы) – первый вопрос, в чьи руки вы ее даете? Если даете знания – тот же самый вопрос: кто получатель? В чьи руки?! Если вы своему врагу (врагу своих сакралий) даете в руки и силу, и знания, то только повышаете его шансы покончить с вами, и всеми вашими прожектами, раз и навсегда. «Короткое замыкание» в голове эгоиста не является следствием невежества, неграмотности, темноты – оно является следствием картины мира, в которой жизнь и вселенная заканчиваются на тебе. Тобой же и начинаются, но главным образом – вместе с тобой заканчиваются, вот в чем штука! «Короткое замыкание» может случиться в голове человека сколь угодно интеллектуального, сколь угодно образованного, сколь угодно умеющего, способного, знающего и понимающего.
Чубайсятина – не сбой в логике атеизма, а наоборот, железный вывод из этой логики, сделанный наиболее последовательным и связно мыслящим ее пользователем. «Люди произошли от обезьяны, и поэтому должны любить друг друга» — это не логика, это бред. Случайное, бессмысленное возникновение жизни предполагает случайное и бессмысленное ее исчезновение, при отсутствии всякой ценности исчезающей. Ну, была, и была. Ну, пресеклась, и пресеклась. А могла и вовсе не быть. «А был ли мальчик? Может, мальчика-то и не было?!» — настойчиво повторяет М. Горький, мучимый этой мыслью… Читатель пишет с полемическим задором: «Это ваше цивилизованное общество вырастает из культа и держится на культе, а мое возникает из необходимости договориться о смыслах, перечисленных вами же в 3 пунктах. Добавим сюда консенсус, принципы кондоминиума и критерии оценки происходящего – вперед и с песней в светлое будущее, описанное в ОТЦ!». Он, наверное, думает, что мы против! Он, наверное, полагает, что мы бросимся к нему с криком – нет, не смей договариваться с другими людьми о смыслах, не говори им про критерии оценки происходящего! А мы совсем не против, если получится – то, слава Богу… Но нас мучит «дежавю»: все пересказанное уже ведь было… Ведь нельзя же сказать, что советское общество игнорировало что-то из перечисленного… Тут ведь все упирается в проклятое спартанское «ЕСЛИ». Если бы советские законы исполнялись, если бы было достаточное количество их добросовестных исполнителей, если бы система работала в заявленном (а не в тайно-оккультном) содержании, «ах, если бы, ах, если бы, не жизнь была б, а песня бы». Как пел В. Высоцкий о советской «колее»:
Никто не стукнет, не притрет
Не жалуйся
Желаешь двигаться вперед –
Пожалуйста,
Отказа нет в еде-питье
В уютной этой колее,
Так держать! Колесо в колесе
И доеду туда, куда все…
Опираясь на советское законодательство, кстати сказать, весьма толковое по смыслу и весьма качественно разработанное, прокурор В. Илюхин возбудил уголовное дело против М.С. Горбачева. «4 ноября 1991 года Виктор Илюхин, который тогда занимал должность начальника Управления по надзору за исполнением законов о государственной безопасности Прокуратуры СССР, возбудил уголовное дело в отношении президента СССР Михаила Горбачева. Дело завели по статье 64 УК РСФСР («Измена Родине»)». Однако устранен был не Горбачев, а Илюхин. У прокурора не нашлось поддержки в прокуратуре. Там уже правили бал оккультисты, которые плевать хотели на советское законодательство. Деструктивное меньшинство оказалось большинством, после чего вопрос о законах (включая и их текстуальное качество) закрыт. Как вы думаете, почему? Искренне Ваши, ЭиМ». Ну а Николай Выхин понимает под Цивилизацией человеческое общество, в котором у людей, которые попали в одинаковые условия, возникают примерно одинаковые мысли, и они в ответ на эти мысли способны приказать себе, что так делать нельзя – «ЗАПАД-ВОСТОК: «ДОЛГАЯ ВОЛНА» ФАШИЗАЦИИ». «У нас есть такой смешной и безобразный термин «такнельзизм». Он специально уродлив – чтобы людям легче было запомнить, и меньше пафоса в него вкладывать. «Такнельзизм» — произведен от выражения «так нельзя!», адресованного, однако, не к физической, материальной, технической невозможности какого-то действия, а к его моральной недопустимости, табуированности. Такнельзизм объясняет, например, почему боксеру нельзя избивать шахматиста и ботаника. Не потому, что они сильнее боксера, и могут дать ему достойный физический отпор. Наоборот, очевидно, что они слабее и технически он их избить вполне может. Но цивилизованное общество устроено так, что боксеру запрещают избивать шахматиста и ботаника, и он сам – если часть цивилизованного общества – себе это запрещает. Под лозунгом «так нельзя!». Цивилизованный образ жизни состоит из огромного множества табу, из множества никак технически не оправданных «так нельзя!», из которых и соткана его социальная структура. Он выходит из зоологической, первобытной среды, в которой «нельзя» никак не относилось к моральной сфере и касалось только физической недоступности действия. Цивилизация соединяет недоступное технически и недопустимое морально. Когда ты хочешь прыгнуть со скалы, чтобы полететь, как птица – тебе говорят, что это невозможно в физическом смысле. Когда же тебе запрещают людоедство – то основания другие: это недопустимо.
Такнельзизм имеет базис и надстройку. Базисом его, первичной основой, конечно же, являются сакрально-религиозные табу. Вторичным же его проявлением выступает понимание бытового удобства, безопасности и комфорта. Если ты живешь в окружении такнельзистов, то риски твоего существования, уровень беспокойства о своей безопасности существенно снижается. Сразу это проявиться не могло, это стало проявляться лишь постепенно, после того как такнельзизм проник в плоть и кровь цивилизованного общества. Поэтому все очень четко: такнельзизм возникает вначале как вера, как внутреннее убеждение верующих в том, что, нарушая определенные табу, они душу погубят, а потом развивается в морально-бытовом комфорте пребывания, даже и неверующего, в обществе, пропитанном идеями недопустимости простых и грубых форм насилия и беззакония. Люди привыкают к тому, что не все вопросы решаются дубиной и ударом камня по темечку оппонента. Люди привыкают ссылаться на закон, судится, рядится, договариваться, обращаться в разные арбитражи, решать некоторые вопросы, не прибегая к насилию – и по мере развития цивилизации число этих, выведенных из-под власти прямого насилия вопросов, растет. Люди привыкают к тому, что бумаги и адвокатура заменяют поединки и ордалии, вырабатывают то, что называется «правосознанием». Проблема в том, что при всей привлекательности правосознания – оно, увы, лишь условность, которая действует только в той среде, которая согласна эту условность признавать, и подчинять себя этой условности. Никогда и нигде в истории не было такого момента, чтобы насилие удалось бы полностью устранить. Тонкая ткань условности постоянно рвется, то здесь, то там. Конечно, нельзя бить морды прохожим на улицах – но такого периода, чтобы уличных драк совсем не было – история не знает. Нельзя нарушать закон – но такого периода, чтобы закон НИКТО не нарушал – история тоже не знает. Такнельзизм подобен разбавителю, который вливается в другую, исходную, первичную жидкость (зоологическое насилие), не вытесняя ее, а лишь разбавляя, снижая ее концентрацию в растворе. Допустим, у нас в сосуде было 100% чернил, совершенно непрозрачных. Мы влили в сосуд две, три меры воды – и жидкость стала полупрозрачной. Чем больше мы вливаем воды, тем прозрачнее становится смесь в сосуде. Однако чернила никуда не делись, не слиты – они распределились между водой, они стали прозрачнее, светлее, но они все же не являются чистой водой. То же самое происходит, когда такнельзизм вливают в первобытное, зоологическое насилие. Моральное «так нельзя!» действует не на всех, не всегда, не везде, рецидивы самого дикого насилия случаются то тут, то там в самой цивилизованной среде. Другое дело, что благодаря такнельзистам их становится меньше, их удельный вес в общей массе жизни сокращается.
Какова вероятность, что вы пойдёте гулять, и с вас не сдерут пальто, приставив нож к горлу? Согласитесь, ни в каком обществе эта вероятность не будет нулевой! Но – в некоторых типах общества она уменьшается, причем довольно существенно. В таких обществах многие умудряются иной раз жизнь прожить, ни разу не столкнувшись с насилием и преступлением. Скажут: «им просто повезло!». Не спорим. Но вероятность такого везения с развитием цивилизации возрастает, имеет такую тенденцию – расти… Если такнельзизм возник как необоснованное для неверующих убеждение фанатиков, а потом обрел себя в бытовом комфорте обывательства, полюбившего безопасность и вегетарианскую правовую среду обитания, то разлагается он обратным порядком. Возможна, и очень часто встречается ситуация, когда религиозно-сакральное значение табу уже исчезло, но его привычная бытовая комфортность слишком очевидна, чтобы от нее сразу отказываться. Такнельзизм, лишенный религиозной основы, сохраняется в виде «светской этики» — то есть уже не как священнодействие и ритуал, а как бытовое удобство в благоустроенном, хорошо организованном обществе. Атеист не видит в законе религиозной догмы, он забыл о религиозном первоисточнике закона, но зато он хорошо видит пользу правосознания для собственной безопасности, законопослушно воспринимает такнельзизм как бытовое удобство, как «общественный договор». Так мы получаем общество, в котором религиозные первоисточники такнельзизма выветрились, испарились, но развитый и детализированный закон сохраняется, поддерживается, принцип «так нельзя!» в отношении аморального поступка остается наравне с бытовой техникой, лифтами, электроприборами и другими облегчающими жизнь приспособлениями цивилизации. И весь вопрос в том, можно ли такнельзизм в таком формате зафиксировать? Раньше всякая семья, перед тем как обедать – непременно молилась, а только потом кушала. Далее молитва отвалилась, как бесполезная приставка, и кушать стали сразу, как сели за стол. Раньше понятие «комфорт» означало молитвенный экстаз, умиление после молитвенных практик, а потом стало означать совокупность бытовых удобств. Для Огюста Конта, например, этот процесс – РАЗВИТИЕ цивилизации. Согласно Конту, человечество в своем познании мира проходит три этапа: теологический (объясняет явления волей богов), метафизический (использует абстрактные сущности) и позитивный (научный, когда отказывается от поиска абсолютных причин и ищет лишь устойчивые законы явлений). То есть на позитивной стадии наука берет на себя ту роль, которую раньше выполняла религия.
Ну, в более простом, приземленном варианте – сперва молится перед едой (это делают самые тупые и темные), потом уже не молится, но говорит пафосные речи – мол, как же хорошо, что у нас изобильный стол. Но самые развитые, по Конту, просто молча садятся и жрут. Без молитв и без разговоров на абстрактные темы. Это и есть, в его понимании, «высшая стадия цивилизации», когда отброшено «все лишнее». Хотя бы ради простой научной добросовестности мы должны рассмотреть и обратный вариант: а ну как Конт ошибся? И молчаливые жруны не есть высшая форма цивилизации, а (просто предположим) ее деградация? Не обернется ли отсутствие застольных молитв в итоге отсутствием и еды тоже? Дураками ли были те, кто каждый свой шаг согласовывали с Богом, или, может быть, не совсем дураками? Из теории разбавителя ясно, что разбавитель может не только прибывать, но и убывать. Густой соляной раствор, если его много разбавлять пресной водой, станет не очень соленым. Но и наоборот: если долго выпаривать, он снова станет густо-солен. Материализм и атеизм выработали дарвинизм, а дарвинизм удаляет разные условности из отношений, присваивая им статус «нелепых неудобств», предрассудков «людей с комплексами», тогда как надо быть «человеком без комплексов». Фигурально выражаясь, это конфорка, которая выпаривает раствор, делая его более и более соленым, в обратную цивилизации сторону. Вначале было — что? Ну, у нас, допустим, Слово – но какое отношение это имеет к дарвинистам? У них-то в начале, как первичное естество, наиболее естественные отношения, было насилие по любому поводу, без дна и берегов. Поссорились – покусались. Подрались – один другого убил, вопрос решен, принадлежность того, чего не поделили до драки – решена естественным образом: оно достается победителю, выжившему. Атеизм, может быть, и не хотел, совсем не желал – но он обречен и вынужден, безотносительно его субъективных желаний – раскрывать всю меру и степень условности моральных запретов у такнельзистов. Вот вы говорите, что так нельзя, а опыт показывает, что так можно было, оказывается, следовательно, вы были во власти темного предрассудка, нелепого суеверия. И вот в какой-то момент количество переходит в качество: условности такнельзизма ломаются, с хрустом и кровью, и приходит фашизм. Он – поймите правильно – не столько приходит, сколько возвращается. Он – если подумать – родом из каменного века, он самое древнее и архаичное устройство жизни, какое только знакомо людям. Нет такого общества, в котором нет вопросов, решаемых грубым и прямым насилием. Всегда есть какое-то количество вопросов, которые решаются через насилие. Но фашизм – такое устройство жизни, когда не остается никаких вопросов за пределами насильственного решения. Понимаете разницу?
Это когда не 10% случаев разрешаются насилием, не 20, не 50%, а все 100%. Сто вопросов встало – сто дубиной решили. Встанут двести – будут дубиной решены 200. В фашистском обществе не остается ни такнельзизма, ни такнельзистов. Это не значит, что в фашистском обществе все можно! Технически недоступное остается «нельзя», но не по моральным причинам, а по техническим. Слабый, например, не может избить сильного – это осталось. А вот «так нельзя» с сильным, избивающим слабого – снято. Религия имеет свойство, возможно, и неприятное, отталкивающее, но присущее ей, пока она жива: господствовать над человеком. Бытовой прибор, сколь бы удобен ни был – таким свойством, над своим хозяином господствовать, не имеет. Да, мы пользуемся люстрой, но когда нам нужно, удобно, выгодно или хочется – мы щелкаем выключателем и гасим ее. Да, мы понимаем всю пользу огня в очаге, но когда нам нужно – мы гасим этот огонь, потому что это нам, а не ему решать – когда гореть, а когда потухнуть… Если такнельзизм утратил религиозно-сакральный статус и стал в разряд бытовых приборов, бытовых удобств – он подчиняется этой же норме. Его используют, когда выгодно, а когда невыгодно – выключают. С расчетом, когда будет нужно, снова включить, но тут уже большой вопрос, получится ли? И как-то так получается, что периоды «включенного правосознания» все короче, а выключенного – все длиннее, дольше… С чего бы это?! Фашизм как социал-дарвинизм не приходит единожды, сразу и навсегда. Длинная волна фашизации – включает и многие периоды отступлений, когда общество (особенно мировое сообщество) отыгрывает назад. Не в последнюю очередь – испугавшись самого себя! Когда капитализм выдвинул из себя Гитлера (и субъективно признававшего себя старательным учеником английских колонизаторов, и объективно им бывшего) – испугались гитлеровской прямоты выражений многие, включая и лиц в капиталистической среде, даже в капиталистической верхушке. Мол – дарвинизм-то дарвинизм, но не до такой же степени! Как любят говорить современные коммунисты – «дарвинизм лишь методология познания жизни, и не имеет отношения к ее организации». Читаешь такое – и невольно думаешь: а так можно? Не с моральной точки зрения, а с технической? Чтобы у тебя была методология познания всей биологической жизни, чтобы ты ее считал верной, адекватной, но при этом она никак бы не влияла на формирование твоего общества и общественных отношений? Где же взять такой волшебный разделитель, чтобы думать и понимать жизнь можно было одним образом, а жить на практике – другим и даже противоположным? У некоторых, кстати, получается: быть, например, полными развратниками в теории, в фантазии – и при этом отличными, верными мужьями, отцами на практике… Но лишь у некоторых – не всех!
Нет, воля ваша, но не кажется нам, что можно познавать мир одним образом, а жить в нем полностью свободным от собственных же прописных истин и открывшихся тебе очевидностей! Как ни крути – но неубедительная это теория, шаткая какая-то! Длинная волна фашизации общества – это когда удельный вес грубейших форм насилия, имевший одно время тенденцию сокращаться – стал нарастать. При этом искомый нами «такнельзизм» не исчезает в один момент, он пропитал собой все общество, законы и системы воспитания, он вошел фундаментом в общественную мораль. Не только очень многие, но и большинство атеистов – благонравные и благонамеренные люди. И они, когда видят, что творят, например, бандеровские выблядки – пепельными от ужаса губами повторяют заветную формулу цивилизации: — Так нельзя! Так нельзя! Но вот беда: лишившись сакральных основ волшебная формула перестает быть волшебной. Для того, чтобы остановить фашизм, рвущийся к своей цели – мало обделанных жидко со страху штанов умеренного и благонравного законопослушного обывателя. Хуже того: именно жидко обделанные штаны светских «такнельзистов» как раз и показывают фашистам, что они добиваются своей главной цели. Ведь политическая теория фашизма (старейшая в истории) – ввергнув людей в состояние панического ужаса, добиваешься абсолютной власти над ними. Потому ничего, кроме липкого от обделанных штанов страха фашизму от обывателя и не нужно! На растерянное бормотание обывателя «ну так же нельзя» фашизм имеет ответ, описанный еще Ф. М. Достоевским в теории Раскольникова (и, кстати, Лужина). — Тебе так нельзя! – отвечает фашизм – Потому что ты слизняк и тварь дрожащая! А мне можно, потому что я сверхчеловек, я по ту сторону добра и зла, и я право имею! Власть, строящая себя на страхе (по завету Бандеры – «наша власть должна быть страшной») не пытается искать ключей ни к уму, ни к сердцу подданых. Она делает ставку на сломанную психику заложников и «стокгольмский синдром». Фатализм фашизма в том, что: — Если люди недостаточно запуганы, то будут все равно роптать, что им не предложи; а если достаточно запуганы, то безропотно примут все, что ни предложи! Потому, возвращая политику в каменный век, фашизм сносит все согласительные институты и процедуры, которые история строила на протяжении веков, пытаясь снизить роль грубого, прямого насилия в сфере принятия решений. Нельзя только то, чего технически нельзя сделать. Все остальное – можно, и это корневая формула фашизма.
Фашизм – это каменный топор в косматой лапе гоминиды, и никакие сложные формы цивилизации с ним несовместимы; впрочем, как мы уже убедились (на примере той же фашистской Украины) – фашизму и не нужны никакие сложные формы цивилизации. Он глубоко и искренне убежден, что когда что-то не решается по его желанию – просто было употреблено недостаточно террора. Надо просто увеличить дозу террора – говорит он. И не только говорит – делает, у него слова с делами не расходятся. Все попытки светских такнельзистов опереться на рационально-бытовую полезность морального «так нельзя!» постепенно угасают, тают, растопленные в магме первобытного звериного террора. Это и есть долгая волна фашизации общественных отношений, тенденция которой очевидна, несмотря на то, что не одному Гитлеру в ходе противоборства сломали шею. Потому что «такнельзизм» сопротивляется, он пытается давать отпор, он не только требует судить застрельщиков кровавых антиконституционных путчей, но даже иногда и делает это на практике. Но на смену засуженным приходят новые…» (Николай Выхин, команда ЭиМ). Да, Выхинский подход к определению Цивилизации – предельно прост. Но именно в этой простоте и состоит его «высшая истинность». Фраза «Все простое истинно» — это не универсальное правило, а скорее философский парадокс, которое часто используется для подчеркивания контраста между простотой и сложностью, ясностью и запутанностью, истиной и ложью. Подобные мысли высказывались и раньше. Например, древнегреческий драматург Еврипид еще в V веке до н. э. писал: «Слова истины просты». Леонардо да Винчи отмечал: «Простота — это то, что труднее всего на свете; это крайний предел опытности и последнее усилие гения». Но в современном виде фраза обрела популярность благодаря Йозефу Геббельсу, идеологу нацистской партии. В 1932 году в статье «20 советов диктатору и тем, кто хочет им стать» он написал: «Все гениальное просто, и все простое — гениально. Маленьким людишкам нравится скрывать собственную ничтожность за сложными вещами». В этом контексте Геббельс использовал фразу как пропагандистский лозунг, уничижая тех, кто усложняет простые идеи. Смысл этой фразы неоднозначен, и в этом ее сила. С одной стороны, простота может быть признаком ясности и истины. Великие открытия часто вырастают из простых идей: колесо, законы Ньютона, формула E=mc². Простота позволяет увидеть суть за хаосом деталей. С другой стороны, простота не гарантирует истинности. Можно сформулировать что-то очень просто (например, «все люди — спортсмены»), но это утверждение будет ложным, потому что не соответствует реальности. Короче говоря, автор этого сайта, так же, как и Выхин, убежден в необходимости объединения науки и религии в одно целое, под общим названием «Философия жизни». Ибо только в этом случае мы получаем «моральную науку» (научная логика плюс моральные ограничения), причем, без возможности ее «разбавления» каким-либо насилием, в том числе, и государственным. И проще всего это сделать так, как это сделал автор – собрав в одном месте все действующие в нашем мире ЗАКОНЫ (Мировые законы), не разделяя их на «физические» и «моральные». И объяснив людям, что их нарушение влечет за собой ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ НАКАЗАНИЕ (за нарушение физических законов – моментальное, а за нарушение моральных законов – спустя какое-то время – то, что люди называют «кармой»). На этом и закончим.