Пару слов о Шариковых
«История учит умных» (Александр Роджерс). «Мне категорически не нравится высказывание «История учит, что она ничему не учит». Потому что, во-первых, от него разит неизбежностью, навязанной беспомощностью, обречённостью. Во-вторых, оно потакает невеждам. Типа «Незачем учиться, всё равно бесполезно». И то, и другое неверно. Я бы сформулировал так: История учит умных. Дураков вообще ничего не учит (потому они и дураки — и от этого страдают). Как говорит Рэй Дэлио, «Если какая-то ситуация уже случалась в истории, то, скорее всего, она и развиваться будет аналогично, и закончится схоже». Особенно, если ничего не анализировать и не предпринимать. Это как шахматы – стандартные ситуации заканчиваются одинаково, и чтобы хорошо играть – нужно знать теорию (какой ход к чему ведёт и как на него правильно отвечать). Умные знают историю, не повторяют ошибок прошлого и отрабатывают стандартные ситуации стандартно. Если в прошлый раз вот так и вот так привело к победе – делаем так же. Дураки же опять косплеят Третий Рейх и опять удивляются, почему они проигрывают, почему многочисленные вундерваффе не сработали и «где, черт побери, армия Венка?!». Перефразируя Мюллера «Если где-то опять прозвучит «Хайль!» в чей-то персональный адрес – туда опять придут русские и оторвут уши». Итак, вся человеческая история учит нас, что государством должен править воин (кшатрий). Если государством правят торговцы, то – Финикия, Ганзейский Союз, Новгородская Республика, Венеция и Генуя – где все эти потужные государства? Правильно, их больше нет. Торговцы говорят «Мы договоримся» (привет Затулину), «Мы откупимся» и «Давайте лучше тоннель строить из ниоткуда в никуда». И в ситуациях, когда противостояние носит экзистенциальный характер, это не работает и приводит к тому, что торговые республики просто стирают с карты. На Руси эта дихотомия также издревле хорошо известна. Александра после Невской битвы новгородские купцы вообще изгнали из города (хороша благодарность за блестящую победу). И только когда тевтонцы сожгли Псков, до них дошло, что они следующие – и нужно снова звать Александра (благо он не обидчивый был, ибо святой). Дмитрию Донскому тоже купцы с боярами говорили «Куда ты лезешь?! Откупимся, не впервой!». Но на Куликово поле пришли всякие разные, а ушли русские. Князя Пожарского тоже не сделали правителем России, хотя он ее спас — выбрали более управляемого Романова. Все великие правители России – Иван Грозный, Петр и Екатерина Великие – они учитывали интересы торговцев, но понимали, что без сильной армии нам смерть. Поэтому брали Астрахань и Казань, Азов и Измаил, уничтожали налетчиков и работорговцев – потому что безопасность бесценна.
И, что характерно, торговцам после этого тоже лучше становилось – открывались новые торговые пути через Балтику и Черное море, богатство России прирастало Сибирью. Поэтому когда начинается война – торговцы умолкают. Говорят воины. Европа (глобалисты) вступила с нами в экзистенциальное противостояние. В очередной раз необучаемые (вот их точно история ничему не научила) пытаются задушить и уничтожить Россию, готовя новый «дранг нах остен» и бросая в топку войны чубатых рабов. Договариваться с ними или взывать к их разуму бесполезно. Ибо они развалили собственную экономику и промышленность, поставив все на заведомо проигрышные стратегии (зеленую повестку, ЛГБТ и замещение населения). И видят единственный выход из сложившейся катастрофы в расчленении и разграблении России. Они осаждают нас, мы осаждаем их (при этом у нас есть ресурсы и технологии, а у них нет). И в это время какой-то «Новатэк» бьет рекорды по поставкам СПГ в ЕС. Мы немного осаждаем вашу крепость, ждем пока вы помрете от голода и жажды, но походу продаем вам еду и воду (и энергию, чтобы вы производили новое оружие). Так можно «воевать» почти бесконечно (и, по итогу, будет гибнуть только больше наших людей – как на фронте, так и от обстрелов и терактов). Это даже не раввин и патроны, это капиталист и веревка… Там Счетовод попытался наехать на меня, будто я зря это критикую. Мол, нам нужны эти деньги. Фишка в том, что у нас есть другие покупатели на этот СПГ. Более того, в ЮВА цена выше, и туда продавать выгоднее! Но кому-то очень надо снабжать именно враждебную нам ЕС. Из денег не сделаешь дрон. А из газа сделаешь… И да, товариш Счетовод, аргумент «Мы продаем Гитлеру меньше ресурсов, поэтому не считается» слегка полностью дурацкий, не? Пора торговцам умолкнуть (а не то с ними будет, как с Абрамовичем, если не как с Березовским). Пусть говорят воины! Сим победиши! P.S. У торговцев еще будут свои тучные годы. Обязательно. Но после войны. Так всегда было, так всегда должно быть» (Александр Роджерс). Примерно, то же самое можно сказать и о другой парочке: «Мудрец и терпила». Вот как это описывает Иван Макаров (Международное PR агентство PR.help). – «Мудрец и терпила ведут себя одинаково. Но один становится сильнее, а второй гниет изнутри». «Каждый пятый россиянин назвал терпение главной чертой своего характера. Двадцать процентов. Причём мужчины даже чаще женщин — двадцать три против восемнадцати. Такие данные приводит Институт социального маркетинга, и я, прочитав их, сначала кивнул с гордостью, а потом задумался и, честно говоря, немного напрягся. Потому что, дорогой читатель, за этим красивым словом «терпение» прячутся сразу две совершенно разные вещи. И они настолько не похожи друг на друга, что впору их вообще разными словами называть.
Одно — святое, возвышенное, дающее силу. Второе — разрушительное, отравляющее, ломающее человека изнутри. А слово одно на двоих. И вот в этом вся путаница. Социологи, кстати, это заметили. Они прямо пишут, что в нашем понимании терпения сочетаются и стойкость, и склонность к пассивности. Что эта черта может означать и силу духа, и пассивное смирение. То есть даже ученые разводят руками: терпение у нас — это когда непонятно, то ли ты богатырь, то ли половичок, о который вытирают ноги. Мне это напомнило нож. Хороший, острый нож. Им можно нарезать хлеб, приготовить ужин для семьи, вырезать что-то прекрасное. А можно тем же самым ножом полоснуть себя по пальцу до крови. Инструмент один. Все зависит от того, в чьих он руках, и зачем взят в эти руки. Терпение — ровно такой же нож. И сегодня я хочу поговорить о том, как отличить одно от другого. Как понять, ты сейчас терпишь по-богатырски или терпишь по-половичковому? Разница вовсе не в том, что человек делает. Внешне и мудрец, и, простите за грубое слово, терпила ведут себя порой одинаково — оба молчат, оба не лезут в драку, оба сносят неприятное. Со стороны и не отличишь. Разница спрятана глубже — в том, почему человек терпит и что при этом происходит у него внутри. И вот тут между двумя этими людьми лежит настоящая пропасть. Начнем с самого главного — с выбора. Терпила терпит, потому что у него нет выбора. Точнее, ему кажется, что нет. Он терпит от бессилия, от страха, от неспособности защитить себя. Он чувствует себя жертвой обстоятельств, начальника, мужа, судьбы, государства, кого угодно. Его молчание — это не решение. Это паралич, это состояние комы. Он не выбрал промолчать — он просто не смог сказать. Внутри у него все кричит, а снаружи он глотает и глотает. А мудрый человек терпение выбирает. Сознательно, по своей воле. И это ключевое отличие, запомните его. Мудрый может ответить. Может ударить. Может встать и уйти, хлопнув дверью. Может устроить скандал прямо здесь и сейчас — у него хватит на это и сил, и духа. Но он смотрит на ситуацию сверху и решает: а вот сейчас мне выгоднее промолчать. Правильнее проявить выдержку. И это, дорогой читатель, не слабость. Это высшее проявление силы — когда ты можешь ударить, но осознанно не бьешь. Терпила молчит, потому что не может иначе, он лучше домой придет и на жене отыграется или на детях. Мудрец же молчит, потому что так решил. Чувствуете разницу? Один в клетке, другой — хозяин положения, просто выбравший не действовать. Теперь загляните внутрь этих двух людей — и увидите еще одну пропасть. Терпила, пока молчит снаружи, внутри копит. Копит обиду. Злость. Ядовитую жалость к себе. Пассивную агрессию, которая потом обязательно найдет выход. Он глотает унижения — а они никуда не деваются, они оседают внутри и начинают его разъедать. И заканчивается это либо болезнями, либо тем, что вся накопленная горечь выплескивается на тех, кто слабее и ближе. Классика ведь, дорогой читатель: на работе стерпел от начальника, пришел домой — сорвался на жену и детей. Терпила потому и опасен для близких, что он не переваривает свою боль, а перекладывает ее на тех, кто рядом.
А у мудрого внутри — покой. Назовите это как хотите — внутренним стержнем, эмоциональным дзеном, принятием, — суть одна. В его терпении нет обиды. Потому что он терпит не от бессилия, а от понимания. Он понимает контекст, он проявляет великодушие, или он просто принял то, что не в силах изменить. Он не глотает унижение, застревающее комом в горле, — он его отпускает. Или вообще не воспринимает как унижение. И потому не копит яд. И потому не срывается вечером на домашних. Разница колоссальная: один переваривает жизнь и остается здоровым, другой копит отраву, и медленно ею травится. И вот еще что важно, дорогой читатель, — вопрос цели. Терпила терпит просто так. Точнее, у него есть цель, но убогая — избежать конфликта прямо сейчас, лишь бы не стало хуже. Это позиция страуса, спрятавшего голову в песок. Он не думает о том, что будет завтра, — он думает только о том, как пережить эту минуту, не поднимая головы. Мудрый же всегда знает, ради чего он сейчас проявляет выдержку. Вот представьте предпринимателя, к которому пришел важный клиент и закатывает истерику — придирается, хамит, ведет себя как капризный ребенок. Терпила либо съежился бы от страха, либо, наоборот, не сдержался и нахамил в ответ. А мудрый предприниматель спокойно, не перебивая, выслушивает всю эту истерику до конца. Почему? Потому что его цель — закрыть сделку на миллион, а не доказать вздорному человеку, что тот вздорный. Его терпение здесь — это инвестиция. Вложение нервов и времени в конкретный, ясный результат. Он терпит не потому, что боится клиента, а потому что этот клиент ему сейчас нужен для его собственной большой цели. Это холодный, умный расчет, а не трусливое поддакивание. Ну и последнее, самое практичное — про границы. Тут все видно как на ладони. Терпила позволяет двигать свои границы бесконечно. Сегодня наступили на ногу — стерпел. Завтра сели на шею — стерпел. Послезавтра свесили ножки и погоняют — тоже стерпел. И с каждым разом с ним обходятся все хуже, все наглее. А знаете почему? Потому что окружающие — не звери, они просто быстро считывают сигнал: «с этим так можно». Раз можно — значит, будем. Терпила своим бесконечным терпением сам, своими руками, воспитывает вокруг себя хамов и нахлебников. А у мудрого есть красные линии. Четкие. Он терпелив, но его терпение — не безграничная покорность. Он многое пропустит, многое простит, на многое закроет глаза ради дела или ради мира. Но есть черта, за которую нельзя. И если его границы начинают нарушать систематически, нагло, без всякой высшей цели — просто потому, что «с ним так можно», — мудрый человек терпеть не станет. Он либо поменяет правила игры, либо ответит жестко и один раз, чтобы навсегда отбить охоту, либо просто вычеркнет токсичного человека из своей жизни без сожалений и объяснений. Его доброта не бесконечна. И именно поэтому ее ценят.
Если совсем коротко подвести черту, то получается вот что. Терпила — это заложник своего страха. Мудрец — хозяин своего спокойствия. Один терпит, потому что боится и не может иначе. Другой терпит, потому что так решил и потому что это ведет его к цели. И проверить себя очень просто одним вопросом: делает ли меня эта уступка слабее и несчастнее — или сильнее и ближе к тому, чего я хочу? Если после того, как вы стерпели, вы чувствуете себя раздавленным, униженным, полным глухой злобы — это было терпение жертвы, и оно вас разрушает. А если после уступки вы спокойны, собранны и понимаете, зачем вы это сделали, — это была мудрость, и она вас укрепила. И вот тут я возвращаюсь к тому опросу, с которого начал. Двадцать процентов россиян назвали терпение главной чертой. И социологи связывают это с нашим историческим опытом — с тем, сколько всего наш народ пережил, перетерпел, вынес на своих плечах. И это — чистая правда, дорогой читатель. Наше терпение — оно во многом настоящее, богатырское, то самое, что помогло выстоять в таких испытаниях, которые другие народы просто не пережили бы. Это наша сила, и отказываться от нее — глупость. Но, как с тем ножом, важно не порезать этим терпением самих себя. Важно, чтобы наше национальное терпение оставалось терпением богатыря, который выбирает, когда стоять насмерть, а когда отойти, — а не превращалось в терпение половичка, о который все кому не лень вытирают ноги, а он только глубже вжимается в пол и думает «лишь бы не хуже». Потому что великий народ терпелив не оттого, что боится. А оттого, что он силен и знает, ради чего терпит. И каждому из нас, я думаю, стоит время от времени честно себя спрашивать в трудную минуту: я сейчас проявляю силу духа — или просто боюсь поднять голову? Ответ на этот вопрос и есть та самая граница между мудростью и потаканием. И, честно скажу, тяжелее всего удержать ее там, где терпеть приходится не от чужих людей, а от своих. — От близких и родных. А главное — от тех, кого любишь. Вот где эта грань тоньше всего. Потому что чужому нахалу отпор дать легко. А любимому человеку, который потихоньку садится тебе на шею, — попробуй-ка, объясни, где твоя красная линия, и при этом не разрушь саму любовь. Но это, пожалуй, уже тема для отдельного большого разговора. А пока — терпите с умом, с душой. По-богатырски. Осознанно. Ради цели. И никогда — от страха» (Иван Макаров). Увы, но утрата Россией стратегической инициативы как раз и говорит о постепенной трансформации «богатыря» в «терпилу», по крайней мере, в глазах Запада. Но даже этого вполне хватит для поражения. Ведь, если нынешняя Россия и является богатырем, то только подобного юному Ильи Муромцу, который еще не встал со своей печи. А между тем, нынешнее положение дел в мире таково, что богатырю пора бы и встать с печи.
Для этого подходят и время, и место, и даже мера (в виде резонанса Шумана, величина которого преодолела отметку в 150Гц, что отдельные психологи характеризуют как признаки прихода на Землю эры «ВСЕОБЩЕЙ ЛЮБВИ и БРАТСТВА»). И если мы с Вами, действительно, любим окружающий нас мир, то России пришла пора ПРИМЕНИТЬ СИЛУ для его защиты от Запада, который пытается его уничтожить вместе с собой. К слову сказать, в этом случае мы и самому Западу сделаем «доброе дело» — защитив и его «от самого себя». Пока же Россия этого не делает, и Запад уверенной поступью «шагает к своей могиле». И управляет этим Западом не воины и не торговцы, а «маргиналы» и «люмпены». Короче говоря, «Шариковы»!!! Что как раз и указывает на близкую смерть Западного мира. И только избавив мир от Шариковых, мы сможем сделать его ЛУЧШЕ. И надо честно признать, что профессору Преображенскому было легче сделать это, чем нам с Вами. Ведь он точно знал, кто такой Шариков, а мы только догадываемся об этом. А между тем, многие современные политологи и ученые называют идущий сегодня в мире процесс — «трансформацией ноосферы в биосферу». Только во времена Булгакова он протекал в России (и закончился естественной смертью Советского Союза «от старости», хотя и не без помощи Запада), а сегодня этот же процесс протекает на самом Западе. И России следует помочь Западу в его стремлении к собственной смерти. Ну а самой «России нужна не cтолько победа, сколько новая элита» (Пулик). «Боюсь, Россия уже не сможет вернуть себе прежний вес обычным дипломатическим маневром. Для этого недостаточно добиться снятия части санкций, заключить очередное соглашение с Западом или установить контроль еще над несколькими территориями. Проблема глубже. После 1991 года Россия постепенно утратила не только часть пространства, но и право самостоятельно определять границы допустимого вокруг себя. С этим она долго мирилась, хотя публично продолжала считать себя великой державой. Сейчас прежнее положение уже нельзя восстановить простым возвращением назад. Возвращаться, собственно, некуда. Мировой порядок, в котором Москва могла одновременно пользоваться западной финансовой системой, хранить там капиталы и требовать признания собственной особой сферы интересов, закончился. Такая конструкция держалась на внутреннем противоречии: Россия хотела быть частью чужого порядка и одновременно оставаться отдельным центром силы. До определенного момента обе стороны делали вид, что это возможно. Украинский конфликт разрушил эту двусмысленность. Оказалось, что великодержавный статус определяется не членством в международных клубах и не наличием ядерного оружия. Он начинается с более простого вопроса: кто принимает окончательное решение о будущем страны, и готов ли он отвечать за последствия этого решения.
Если смотреть через Матрицу субъектности, главным российским дефицитом долгое время была не армия и даже не экономика. У России не исчезла сила. Исчезла собранность. Разные части государства жили в несовместимых политических реальностях. Армия готовилась к противостоянию с НАТО. Финансовая система стремилась глубже встроиться в Запад. Крупный бизнес выводил прибыль за рубеж. Дети влиятельных людей устраивали свою жизнь там, откуда официальная пропаганда ожидала главной угрозы. Внешняя политика требовала суверенитета, а верхушка общества оценивала успех по степени личного допуска к западной инфраструктуре. Это была не просто коррупция. Коррупция существует почти везде. Речь шла о раздвоении самого правящего класса. Он управлял Россией, но не связывал с ней свою окончательную судьбу. Страна оставалась местом извлечения власти и дохода, тогда как безопасность, образование детей, имущество и общественное признание искались за ее пределами. Подобная элита способна поддерживать порядок в мирное время. Она может управлять бюджетом, строить дороги, проводить выборы и торговать ресурсами. Но она плохо приспособлена к историческому столкновению, в котором требуется сделать бесповоротный выбор. Когда цена ошибки становится личной, начинаются колебания. Одни пытаются договориться. Другие ждут возможности вернуть прежние правила. Третьи быстро меняют риторику, но сохраняют старый способ мышления. Именно поэтому Россия, вероятно, еще не прошла через главный кризис. Военные действия идут, внешняя среда изменилась, многие связи с Западом оборваны, однако внутренний тип власти пока не преобразован окончательно. Значительная часть системы воспринимает происходящее как тяжелый, но временный период, после которого можно будет вновь договориться и вернуться к привычной жизни. Возможно, договориться действительно удастся. Но вернуть прежнюю жизнь уже не получится. Даже при формальном окончании войны противоречие останется. Запад не станет признавать за Россией равный статус только потому, что Москва выдержала давление. А российская элита не превратится в национальную лишь потому, что потеряла часть зарубежных активов. Вот здесь и возникает тема большой войны. Не как желательного события и не как романтического очищения. Война ничего не очищает автоматически. Она способна породить и новую государственную элиту, и толпу людей, научившихся зарабатывать на военном бюджете. Она может собрать страну, а может окончательно ее истощить. Все зависит от того, что именно проходит через созданное ею давление.
Война становится исторической призмой потому, что резко сокращает возможность жить сразу в двух мирах. Нельзя бесконечно требовать жертв от населения и одновременно оставлять высшим слоям право на частное убежище. Нельзя строить суверенную державу, сохраняя зависимость от чужих технологий, расчетных систем и интеллектуальных центров. Нельзя годами говорить о мобилизации, если сама управленческая машина продолжает отбирать людей, прежде всего, по удобству и личной преданности. Для возвращения субъектности России нужна не просто более патриотическая риторика. Ей требуется иной принцип формирования власти. Патриотическая элита — это не обязательно люди, говорящие громче остальных. За последние годы правильные слова научились произносить почти все. Настоящее различие проходит не по словам, а по устройству личной судьбы. Элита становится национальной тогда, когда ей некуда отступать отдельно от своей страны. Ее капитал, дети, репутация, безопасность и политическое будущее должны находиться внутри той системы, которой она управляет. Это звучит жестко, но иначе не бывает. Человек, имеющий запасной аэродром, всегда будет оценивать государственный риск иначе, чем человек, для которого поражение страны означает личный конец. Именно такое совпадение судеб и создает настоящий центр политической воли. Однако одна жесткость ничего не решит. Россия уже знала периоды, когда власть была предельно жесткой. Это не всегда спасало ее от управленческих провалов. Страх может заставить чиновника выполнить приказ, но не делает его компетентным. Более того, система, построенная исключительно на страхе, быстро перестает сообщать руководству правду. Наверх идут хорошие доклады, неудобные факты задерживаются внизу, а цена ошибки растет до тех пор, пока скрывать ее уже невозможно. Поэтому новая элита должна быть не только патриотической, но и профессиональной. Государству нужны люди, способные принимать решения в условиях дефицита времени и информации, признавать просчеты, менять неработающие схемы и отвечать за результат. Лояльность без способности к действию превращает власть в закрытый клуб, который постепенно теряет связь с действительностью. Российская проблема как раз в том, что политическая воля нередко возникает наверху, но по дороге вниз растворяется. Ее перехватывают ведомственные интересы, региональные группы, корпорации, подрядчики и посредники. В результате центр может объявить крупную цель, а система исполнит только ту ее часть, которая не мешает привычному распределению ресурсов.
Такой порядок способен годами имитировать движение. Но в тяжелом противоборстве имитация быстро обнаруживается. Государство либо учится доводить решение до результата, либо расходует людей и деньги, не меняя общего положения. Есть и еще одна трудность. Даже успешная мобилизация не гарантирует долгой силы. Россия умеет собираться в момент опасности. Гораздо хуже она умеет сохранять напряжение после того, как непосредственная угроза отступает. Победа часто воспринимается, как разрешение вернуться к прежним привычкам. Именно в этот момент и теряется значительная часть достигнутого. Поэтому вопрос заключается не только в том, сможет ли Россия выиграть войну. Гораздо важнее, что она будет представлять собой на следующий день после победы. Если военный результат закрепит прежнюю элиту, сырьевую экономику, зависимость от внешних технологий и закрытый механизм принятия решений, страна получит передышку, но не новое место в мире. Нельзя восстановить мировое положение, не изменив внутреннее устройство. Сильная армия, работающая рядом со слабой промышленностью, зависимой наукой и равнодушной бюрократией, рано или поздно упрется в предел. Ядерное оружие способно предотвратить прямое уничтожение государства, но не может создать современную электронику, подготовить инженеров, увеличить население или заставить союзников следовать за Москвой. Да и само слово «союзники» требует осторожности. Государства не присоединяются к чужому проекту из уважения к истории или любви к справедливости. Они идут за тем центром, который способен дать безопасность, рынок, технологии, транспорт и предсказуемые правила. Одного противостояния Западу для этого недостаточно. Антизападный лагерь еще не является российским миром. Поэтому России придется не возвращать старый статус, а создавать новый. Он будет зависеть не от того, признает ли ее Запад, а от того, сможет ли она организовать вокруг себя устойчивое пространство интересов. Для этого потребуется не только военная сила, но и привлекательная хозяйственная модель. Партнеры должны видеть, что сотрудничество с Россией дает им больше возможностей, чем подчинение чужой дисциплине. Пока же Москва чаще предлагает безопасность и политическую поддержку, чем полноценный проект развития. Этого хватает для временных коалиций, но мало для формирования собственного порядка. Именно поэтому я опасаюсь, что мягкого пути у России почти не осталось. Слишком долго откладывались решения, которые можно было принять без крайнего напряжения. Теперь внешнее давление будет усиливаться до тех пор, пока российское государство либо не изменит свое качество, либо не начнет терять способность сопротивляться.
Большая война в такой ситуации становится не лекарством, а испытанием. Она не гарантирует появления жесткой патриотической элиты. Она лишь создает условия, в которых старая элита может потерять право на существование. Воспользуется ли этим страна — другой вопрос. Россия сможет восстановить субъектность только тогда, когда ее правящий класс перестанет отделять собственную судьбу от судьбы государства. Когда решение будет означать исполнение, а победа — не возвращение к прежнему потреблению, а начало долгой работы. Когда общество увидит, что от него требуют не жертв ради сохранения чужих привилегий, а участия в общем проекте. Без этого даже крупная военная победа останется эпизодом. С этим и поражение в отдельных кампаниях еще не станет историческим поражением. Призма, через которую должна пройти Россия, не война сама по себе. Это беспощадный отбор власти, институтов и людей. Война лишь делает такой отбор неизбежным» (Пулик). Увы, как ни крути, но «Шариковых» хватает и в нашей Российской властной элите. Слава Богу, это – еще не смертельный диагноз, однако все его признаки — налицо. А стало быть, нам нужно избавляться от Шариковых, не только «здесь и сейчас», но ПОВСЕМЕСТНО и ПОСТОЯННО. Только так мы сможем остановить процесс «трансформации ноосферы в биосферу», и не только остановить, но и повернуть его вспять. Ну а в данный конкретный момент времени приоритетным для России делом является «избавление от Западных Шариковых». Тем паче, что их намного больше, чем наших отечественных. А вот и пример наличия Шариковых в нашей властной элите – «Убитая, оболганная, назначенная к забвению» (Роман Юшков). «Печальная новость. На днях со своего места неподалеку от азербайджанского «кабака смерти» был похищен памятник «УБИТОЙ НАДЕЖДЕ»: памятный камень в честь Нади Вожаковой и всех прочих юных русских жертв этнической преступности. Известно, что его демонтировала и увезла в неизвестном направлении беспамятная и бесстыдная пермская власть. Нашим правителям этот памятник колол глаза, будил неприятные воспоминания и создавал неоптимистичную картину мира. Это картина короткой жизни 18-летней наивной провинциальной русской девочки, приехавшей в большой город, отданный под ползучую оккупацию. Приехав сюда, девочка единственный раз оступилась и доверилась этому городу с заполонившими его снующими тут и там свирепыми хищниками. Они бросились на нее и растерзали. Что делает в этой ситуации пермская власть? Для начала, не дожидаясь следствия, тут же объявляет, что девочка сама виновата в своей смерти и поливает ее помоями погуще: на сайте регионального Минтербеза до сих пор висит лживая информация о том, что в крови Нади были фантастические 5,8 промилле алкоголя. А затем расследование ее смерти аккуратно спускается на тормозах. Временные мемориалы с цветами и флагами в ее память уничтожаются, разговорившихся журналистов судят по всем попавшимся под руку статьям. Справедливым возмездием за ее смерть никто не озабочен, главное, чтобы все было тихо.
Но вот люди со всей России собирают деньги, и спустя год совершенно некстати появляется этот памятник, про который строго-настрого запрещено писать всем пермским СМИ. Пермяки приносят к нему цветы. Что решает пермская власть? Может быть, тактично не заметить, пусть стоит себе в этом сквере в дальнем микрорайоне Перми, не привлекая особого внимания, не вызывая в обществе особых споров, никак не скандализируя ситуацию? Нет, пермские вожди видят в этом памятнике и в выбитой на нем надписи немой укор себе и намек на свое скрытое злодейство, как отчим принца Гамлета увидел его в представлении бродячих музыкантов. Подумав, пермская власть решаются на новое кощунственное осквернение Надиной памяти. И трусливо-безжалостная рука власти сгребает мемориал убитой русской надежде с лица пермской земли. Совершенно незаконное азер-кафе с бесконечным криминалом и подпольным алкоголем, со своими самовольно поставленными и ждавшими русской жертвы пиками стояло здесь многие годы. Власть не закрывала его и ничем не беспокоила хозяев. Камню, поставленному русскими гражданами в память об убитой русской девочке, власть не дала простоять и месяца» (Роман Юшков). Ну что тут скажешь? — «Шариков он и в Африке Шариков», а в Перми и подавно. Возникает резонный вопрос: «А почему Шариковы так вольготно себя чувствуют в России?» Только потому, что с ними никто не борется. А почему никто не борется? А потому, что при действующих законах это – абсолютно бессмысленное занятие (народ не имеет никакого влияния на власть). И первое дело, которое нам необходимо сделать, это вернуть обратную связь между народом и властью, упростив ДО ПРЕДЕЛА процесс импичмента всех выборных чиновников. И отдать инициативу объявления импичмента выборных чиновников любого уровня власти — в руки самого низшего выборного законодательного органа – Совету народных депутатов каждого муниципального образования. При этом импичмент объявляется, если его поддерживает большинство Советов, которые находятся под управлением данного чиновника. Никак иначе восстановить ныне утраченную обратную связь народа с властью НЕ ПОЛУЧИТСЯ. А любая система при отсутствии обратных связей работает нестабильно. А главное условие всех подобных обратных связей такое: нужно сделать их «отрицательными» (вид обратной связи, при котором изменение выходного сигнала системы приводит к такому изменению входного сигнала, которое противодействует первоначальному изменению). Вот, собственно и все, о чем автор хотел написать в этой главе.