Еще раз о власти
«Вертикаль против институтов» (Ростислав Ищенко). «В любой стране система власти состоит из одних и тех же составляющих: бюрократической вертикали и общественных институтов, но в каждой стране власть организована по-разному. Разница зависит от пропорции вертикали и институтов во власти и механизма их взаимодействия. Например, в Европе общественные институты гипертрофировано представлены во власти и бюрократическая вертикаль без их одобрения и постоянной поддержки в принципе не в состоянии осуществлять свои полномочия не только в традиционно базирующейся на институциональные взаимоотношения Великобритании, но и в образцово бюрократической Франции, и в дисциплинированной Германии. Европейская система власти сложилась таким образом только к концу ХХ века, до этого она была более сбалансированной, но роль институтов (например, в виде церкви, активно вмешивавшейся в дела средневековых монархий, или цехов, конкурировавших за влияние с феодалами задолго до начала буржуазной трансформации) всегда была велика. Сами институты могли возникать, расцветать и исчезать, им на смену приходили другие, но роль их в организации публичной власти всегда была высокой. На Востоке (Япония, Китай, Корея, Индия, государства Индокитая) важность институтов никогда не оспаривалась. Наоборот, там всегда подчеркивалось определяющее значение общественного мнения, в виде теории и практики «потери лица» чиновником или «отзыва небесного мандата» у правителя. Тем не менее, сами общественные институты (научные школы, общественные объединения, в том числе по идейному принципу) являлись лишь совещательными структурами и только в том случае, если власть к ним обращалась за советом. Самостоятельное высказывание альтернативой властной точке зрения приравнивалось к мятежу, а тому, кто рискнул на такой поступок, сообщалось, что он «потерял лицо», после чего ему не оставалось выбора, кроме самоубийства. Впрочем, если вдруг оказывалось, что мятежники пользуются достаточной поддержкой, чтобы победить императора, ситуация разворачивалась на 180 градусов, выяснялось, что это император «потерял лицо», «небесный мандат» у него отозван и, если он не самоубился, то его необходимо убить, чтобы прекратить мучения его и страны (из гуманных соображений). Россия и США похожи тем, что у них вертикаль и институты всегда пребывали в хрупком балансе. Даже самодержавие в России не могло функционировать, не опираясь на общественные институты (Боярская дума и Земский собор, опричнина, Двор Великого Государя, Церковь).
Петр реорганизовал эти институты, но и он, и его преемники опирались на гвардию (которая могла и поменять императора), на сенат (у которого то отбирали, то возвращали ему звание правительствующего, но который всегда обладал независимыми судебными и административными полномочиями, о роли сената свидетельствует и попытка декабристов свергнуть монархию, сорвав присягу сената, каковая давала старт присяге всей страны). Помимо сената в разные эпохи действовали: Верховный тайный совет, Негласный комитет, дворянские собрания, а с конца ХIX века — земства. Всем этим структурам самодержавие делегировало административные (в широком плане, включая хозяйственные, коммунальные, культурные, образовательные), а также судебные и полицейские функции на местах. При этом российская императорская власть оставалась, с токи зрения официальных имперских юристов, самодержавной даже после появления законодательного органа в виде Думы и реформированного Госсовета. Официальная позиция заключалась в том, что вся власть в неделимой цельности как принадлежала, так и принадлежит императору, который лишь делегирует часть своих функций и полномочий определенным общественным структурам, не теряя при этом ни капли своей самодержавной власти. Похожим образом организована система власти в США, где президент обладает примерно такой же властью, как конгресс, верховный суд и штаты вместе взятые. Только совместными усилиями американские политические структуры могут эффективно заблокировать деятельность президента. Но при этом, в отличие от России, все формы власти в США, включая президента, жизненно зависят от доверия и поддержки неформальных общественных институтов. На систему этих институтов (от собраний домохозяек, до университетских советов) опирается американская партийная система. Школьные советы, футбольные и бейсбольные клубы, организаторы чемпионатов по поеданию бургеров, актерские гильдии и т. д. – все традиционно поддерживают одну из главных партий США. Если предпочтения какого-то из подобных институтов меняются – это становится событием национального значения, так как знаменует серьезное изменение в соотношении политических сил, как минимум на уровне одного из штатов, а скорее всего и на национальном уровне. И российская, и американская система власти внешне ближе друг к другу, чем к современной европейской или восточной. Если в актуальных европейской и восточной системах, баланс власти разрушен в пользу общественных институтов и государственной бюрократии соответственно. То российская и американская системы сохранили баланс между властью общественных институтов и государственной бюрократии.
Тем не менее, как в классической философии важен вопрос «что первично?» Классические европейская и восточная формы, в которых власть существовала до конца XVIII – начала XIX века, также предполагали сохранение баланса. Но в Европе институты в целом были первичны и легко победили в ходе буржуазных революций государственную бюрократию, временно укрепившуюся в эпоху абсолютизма, на Востоке же была первична государственная бюрократия. Несмотря на постоянную поддержку общественных институтов со стороны высшей власти, бюрократия их всегда побеждала, зачастую просто бюрократизировала их, включая в число государственных органов и выхолащивая их общественный характер (как например, это произошло в СССР с ДОСААФ, ВЦСПС, ВЛКСМ и даже с КПСС, с ней в первую очередь). В итоге, несмотря на внешнюю близость, внутренне американская и российская система подобны своим европейскому и восточному прототипам. Коренное отличие заключается в том, что в США бюрократия эффективна лишь до тех пор, пока поддерживается общественными институтами. При этом баланс соблюдается, так как с момента своего перехода на бюрократическую должность бывший общественный деятель получает возможность серьезного влияния на общественные институты (прямое финансирование, гранты, иные формы государственной поддержки). Общественная составляющая давно проиграла бы в США бюрократической, если бы не ограничение занятия бюрократических должностей одним-двумя четырехлетиями. Формально ограничение в два четырехлетних срока распространяется только на президента, губернаторов и ряд выборных должностей. Но поскольку именно эти выборные должности неограниченно формируют всю систему исполнительной, а частично и судебной власти, большинство ведущих чиновников приходят «в офис» на срок деятельности своего избранного патрона. Именно общественная деятельность придаёт стабильность их достижениям. Государственная должность – не более чем ступенька к должностям председателей различных общественных наблюдательных советов, а на высших ступенях бюрократической лестницы – к руководству различными политическими и аналитическими структурами, напрямую ответственными за разработку политических стратегий. В России же на политику могут влиять лишь те общественные институты, полезность которых «сертифицирована» государственной бюрократией. При этом они могут оказать влияние, в том числе и негативное, на судьбы тех политиков, которые ввели эти институты в число «сертифицированных». То есть и здесь баланс соблюдается, но влияние политика определяется его актуальной должностью, а не пожизненным председательством в каком-нибудь институте своего имени.
При общем соблюдении давно разрушенного в Европе и на Востоке баланса, различие между системами России и США заключается в том, что в России первична роль государственной бюрократии, определяющей доступ общественных институтов к политике. А в США первична роль общественных институтов, не только обеспечивающих поддержку кандидату на бюрократический пост, но и гарантирующих ему материальную стабильность и политическое влияние после формального ухода с должности. Эта вроде бы небольшая разница систем стала определяющей в кризисный момент. Путин и Трамп, с интервалом в 15 лет оказались перед одной и той же проблемой – необходимостью вернуть своей державе ее величие, опираясь на весьма ограниченную ресурсную базу. Величие оказалось под вопросом, так как наличных ресурсов не хватало на все потребности сверхдержавы (тем более гегемона). Простая логика подсказала – ресурс надо экономить, отказаться от того, что может подождать или без чего можно обойтись и сосредоточиться на том, что может принести максимальный эффект в минимальные сроки. Путин о своей стратегии не объявлял, Трамп, избираясь на первый срок, на каждом шагу рассказывал о том, что необходимо резко сократить внешнеполитические амбиции, сосредоточиться на решении внутренних проблем и вернуться на мировую арену с агрессивной внешней политикой лишь тогда, когда удастся восстановить силы и создать необходимую и достаточную ресурсную базу. В принципе стратегии Путина в России нулевых и Трампа в США десятых – двадцатых годов имели много общего. Только стратегия Путина оказалась реализованной и вывела Россию на первой место среди сверхдержав, а стратегия Трампа провалилась. Важную роль в успехе и провале сыграли личные качества двух политиков, но не менее важную, пожалуй, определяющую, сыграли различия двух систем организации власти. В России Путин был зависим от общественных объединений, которые привели его к власти, но получив власть, стал для этих объединений непререкаемым арбитром. Олигархат согласился ради стабильности и защиты своих корпоративных интересов, сдать вначале Березовского с Гусинским, затем Ходорковского, а затем капитулировал весь, согласившись отказаться от властных амбиций в обмен на гарантии неприкосновенности собственности. Причем гарантии отсутствия вопросов к методам работы были обращены только в прошлое, на будущее они не распространялись. Уже этот факт гарантировал ликвидацию олигархата, так как уцелеть в качестве крупного бизнесмена мог только тот, кто реально мог конкурировать на внутренней и внешней арене, без задействования против конкурентов рычагов власти.
Результат – деолигархизация страны и укрепление конкурентоспособности частного бизнеса в борьбе с иностранными конкурентами, как на внутренней, так и на внешней арене, а также рост доверия народа к власти и максимальная социальная стабилизация системы. Все это сделало Россию мало восприимчивой к внешнему давлению, а ее экономику максимально устойчивой по отношению к любым потрясениям. Через пятнадцать лет после прихода Путина к власти, Россия с триумфом вернулась в круг сверхдержав. А Трамп как раз констатировал, что при продолжении политики Клинтонов-Обамы США рискуют уже в ближайшем будущем потерять статус сверхдержавы и глобального гегемона и выступил со своей программой реформ, в общих чертах поразительно напоминавшей то, о чем не говорил, но чего к тому времени (2015-16 годы) уже достиг Путин в России. Во время первого срока Трампу мешали реализовать его реформы демократы. Во время второго срока формально не мешал никто. Американские политики достигли к тому времени временной консолидации, согласившись посмотреть, что получится у Трампа, так как у Байдена ничего не получилось. На первые два года, до промежуточных выборов в конгресс в ноябре текущего (2026) года, Трамп фактически получил карт бланш. Тем не менее, даже при таком блестящем стартовом положении, американская система остановила и нивелировала реформы Трампа. Произошло это не в результате организованного сопротивления неких глубоко замаскированных рептилоидов, а из-за того, что некоторые грамотные люди неосторожно назвали деятельностью «глубинного государства», а толпа восприняла как признание существования тайного мирового правительства. Трамп столкнулся с интересами интегрированных во власть общественных институтов. Эти институты в большинстве своем не саботировали его политику, не выступали противниками реформ. Они лишь желали, чтобы на них, на каждом конкретно, эта политика не отразилась в виде уменьшения их политического влияния и/или финансовых возможностей. С реформами Трампа в США произошло то же, что происходит с войной против России в ЕС. В ЕС практически все (за редким исключением) хотят войны и победы, но никто не хочет воевать с Россией лично. В США все согласны, что ради того, чтобы Америка стала вновь великой, и могла грабить всех в свое удовольствие, сегодня надо умерить аппетиты и сократить расходы. Но никто не хочет, чтобы сокращали на нем. При этом у каждого общественного института есть свой коридор влияния – полуприватизированная им сфера общественной деятельности, которую он представляет на государственном уровне. Все чиновники из ведомств, связанных с этой сферой, после отставки кормятся в подразделениях данного общественного института. Таким образом, свою будущую кормушку защищали сами государственные органы. В результате получилось, что все согласны с тем, что надо экономить, но ни одно политическое направление нельзя урезать. Наоборот, все требуют резкого увеличения бюджетов. Ибо кризис.
Вот так небольшие исторические различия в организации систем власти России и США, привели к разным результатам при попытке выйти из кризиса за счет примерно одинаковых действий: ограничения аппетитов внутренней олигархии и ограничения внешнеполитической активности парой-тройкой критических направлений. В России, где власти внимательно слушает общественность, но самостоятельно принимает решения в пределах своей компетенции, все получилось. В США, где власть сильна и формально независима, но будущее конкретных чиновников вплотную привязано к конкретным общественным институтам, которые кормятся на определенном направлении политики, при всеобщем временном согласии с принципами несостоявшихся трамповских реформ, так и не удалось сформулировать их конкретную последовательность. И США продолжили политику попыток удержать все, не отдать ничего, которая провалилась уже при Обаме. Западные институты потому и оказались в конце концов ущербы, что примат общественности хорош, когда ресурса имеется больше, чем необходимо. Тогда нет проблемы экономии, можно удовлетворить базовые потребности всех, а дискуссия идет лишь о том, кому перепадет больше других. Эту проблему решала двухпартийная система: сегодня тебе «по труду», а мне «по потребностям», завтра власть переменилась, и мы поменялись местами, но я не разорился, не умер от голода, просто временно, до следующей перемены власти, сократилась моя норма прибыли. Как только ресурс исчерпывается, на всех начинает не хватать и возникает необходимость жесткой экономии, примат общественности приводит к моментальному согласию с тем, что экономить надо и последующей неспособности определить, кто именно попадет под сокращение (как в фильме «Гараж»). Это и нам урок на будущее. Ведь и у нас есть общественность, желающая стать властью, но не переходить на госслужбу, с ее ограничениями, а остаться при этом на вольных хлебах и ни за что не отвечать. Такая незаметная реорганизация власти в ущерб бюрократической вертикали, в пользу общественных институтов ведет к деградации государства. В нормальной системе (которая пока функционирует в России), государство должно слышать общество, но решения должно принимать самостоятельно – в рамках бюрократической вертикали, исключая безответственное вмешательство «авторитетных» общественных институтов» (Ростислав Ищенко). В любом случае, вопрос взаимодействия мнения властной элиты и подвластного ей «общественного мнения» стоял достаточно остро в любые исторические эпохи. И это вполне понятно, ведь они зачастую сильно расходились друг с другом. Конечно же, значительно чаще мнение властной элиты брало верх, тем не менее, довольно часто случалось и наоборот. Ну а лучшими правителями всегда считались такие правители, которые учитывали в своих решениях «общественное мнение», но при этом действовали достаточно самостоятельно. Не снизилась острота этого вопроса и сейчас в «эпоху перемен». Наоборот, именно в такие эпохи, данный вопрос «всплывает наверх» значительно сильней, нежели в «спокойные времена». И автор этого сайта вполне согласен с мнением Ищенко по поводу того, что нынешние Российские власти справились с ним намного лучше, чем западные. Однако «лучше» и «оптимально» не являются словами-синонимами.
И вот как на это обстоятельство смотрит Илья Фирс – «Рациональность и оптимальность». «Логоцентризм — это способ мышления, в котором рациональность функционирует как модель оптимальности. В повседневном понимании: Рациональность — это способность принимать решения на основе логики, разума и фактов с целью максимизации какой-то пользы. Оптимальность — это свойство решения или процесса быть наилучшим при заданных условиях, обеспечивая максимальный результат при минимальных затратах. В этом смысле оба понятия связаны с эффективностью и осознанностью: рациональность — через способ мышления, оптимальность — через качество результата. Однако в рамках Логоцентризма эти понятия переопределяются. Цель переопределения — вывести их на максимально общий, онтологический уровень. Важно (и это не противоречие, а расширение): — Из общего всегда можно получить частное, но не наоборот. Рациональность — это процесс выбора между альтернативами на основе доступной информации и заданных критериев. Рациональность — категория части Бытия, ограниченной сознанием. Ключевые свойства: — всегда локальна; — зависит от полноты информации; — предполагает наличие альтернатив; — опосредована логикой как инструментом. Рациональность отвечает на вопрос: какое решение является наилучшим при текущих данных? Оптимальность — это состояние или процесс, соответствующий объективным законам системы. Оптимальность — категория всего Бытия, включая область сознания. Она не зависит от: — полноты информации; — интерпретации; — наличия выбора. Оптимальность отвечает на вопрос: как система реализуется в соответствии со своими законами? Ключевое различие: рациональность — модель выбора, оптимальность — реализация законов. Рациональность всегда опирается на ограниченное знание. Оптимальность не требует знания вообще. Важно: Законы мироздания действуют независимо от того, известны они или нет. Следовательно, оптимальность относится к онтологии, а не к эпистемологии. Наука в этой схеме выполняет две функции: 1. Открытие оптимальности — выявление законов, по которым устроена система (например, термодинамика, механика, электродинамика). 2. Рациональное применение оптимальности — использование этих законов для построения систем (например, техника, инженерия, вычисления). Таким образом: Наука — это связующий процесс между оптимальностью и рациональностью. Рациональность зависит от полноты данных. Это означает, что рациональность изменяется при изменении модели информации. Оптимальность при этом не изменяется. Она не пересчитывается субъектом — она реализуется как структура процесса.
Фиксируем различие: рациональность — локальная адаптация мышления к ограниченной информации; оптимальность — глобальная структура функционирования системы. Иначе говоря, рациональность — это попытка приблизиться к оптимальности через ограниченное знание. Полное определение рациональности: Рациональность — это локальная адаптация системы мышления к ограниченной информации через процедуру выбора. Структура: — данные, доступная информация; — критерии, условия оценки; — связи, отношения между данными; — постановка задачи, целостная модель ситуации; — решение, акт выбора, создающий новое состояние; — прогноз, моделирование будущего; — действие, влияние на реальность. Полное определение оптимальности: Оптимальность — это глобальная структура функционирования системы, проявляющаяся как естественный процесс минимально затратной реализации состояний. Ключевой принцип: оптимальность не выбирается — она реализуется. Структурное описание: — конфигурация реальности, объекты и их состояния как факт Бытия; — взаимодействие, включение в динамику связей; — устойчивые режимы, воспроизводимые состояния; — целостность, область распространения влияния; — принцип движения, движение по минимальному сопротивлению (максимальный градиент спуска без явной функции); — устойчивость, допустимость существования через согласованность; — процесс Бытия, тождество структуры и процесса. Следствие: оптимальность первична, рациональность вторична. Но при этом: сама рациональность является частью оптимальности. Поскольку: и наблюдатель, и модели, и выбор также включены в структуру Бытия. Итог: — оптимальность не противопоставляется рациональности; — рациональность является локальным механизмом внутри оптимальности; — различие определяется уровнем и ограниченностью системы. Ключевая формула: рациональность — это локальная попытка воспроизвести оптимальность, оптимальность — это то, что реализуется независимо от попыток» (Илья Фирс). В любом случае, при принятии каких-то важных решений, власти нужно добиваться в них, как рациональности, так и оптимальности. И если у нее получается это сделать, она никак не зависит от «общественного мнения». А если рациональность в принятых решениях присутствует, а оптимальности нет, то самым простым выходом из этого положения для власти как раз и является учет «общественного мнения». И на Западе с этим обстоятельством дела обстоят «из рук вон» плохо. По той простой причине, что среднестатистический западный житель является, по своей сути, страшным индивидуалистом. Другими словами, даже если западная власть прислушается к общественному мнению своего народа, никакой оптимальности в результате этого она не получит. Ведь там каждый человек (что во власти, что в народе) «тянет одеяло только на себя». Так уж они устроены. Нам, русским, в этом отношении повезло, ведь мы – коллективисты. Именно по этой причине, нам не страшна никакая война на истощение, особенно, в переломные моменты истории. Ибо окончательная победа все равно останется за нами. Ведь русские умеют, как выигрывать, так и проигрывать, а западные жители — только выигрывать. А когда они начинают проигрывать, их коллективное сознание постепенно (но весьма быстро) УМИРАЕТ. И оно может ожить только после того, как они начнут опять выигрывать. Ну а у нас – русских все происходит с точностью до наоборот – чем, хуже наша жизнь, тем сильней коллективное сознание, а стало быть, и тяга к самовоспитанию (смотри предыдущую главу).
А между тем, любая власть (даже самая «марионеточная») всегда составляет одно целое с подвластным ей народом («каков народ – такова и власть»). Ведь коллективное сознание одинаково и для власти, и для народа, и именно оно управляет работой подсознаний всех представителей одного и того же человеческого общества. А власти большинства стран Запада сегодня находятся в «долговой ловушке. Вот, как ее описывает Хазин: «Главный диагноз: экономика работает на долг, а не на рост». Увы и ах, но это – «приговор современной экономической цивилизации: когда стоимость обслуживания долга превышает нормальный годовой рост, рост прекращается. Экономика начинает работать исключительно на оборот долга, то есть на поддержание самой себя в состоянии искусственной комы. Это означает, что все усилия правительств, все эмиссии, все «вертолетные деньги» и «планы Маршалла» не ведут к реальному развитию. Они лишь обслуживают накопленные финансовые обязательства. Это как если бы человек тратил все свои силы не на то, чтобы жить и развиваться, а на то, чтобы выплачивать проценты по бесконечно растущему кредиту. И вот этот порог, по расчетам Хазина, для простой системы находится на уровне 100-120% долга к ВВП. У США — 300-350%. Это не просто «проблема». Это полная и окончательная утрата управляемости экономикой. Хазин делает важнейший переход: сократить долг можно только одним способом — списать его. Но долги — это активы банкиров. Это «священная корова» мировой финансовой элиты, на которой держится вся их власть. Пока она существует, никакие выборы, никакие президенты, никакие Трампы ничего не изменят. Именно поэтому вопрос списания долгов — это не вопрос экономической теории. Это вопрос власти. Кто реально управляет миром: финансовые кланы, паразитирующие на долгах, или правительства, избранные народами? Пока выигрывают первые. И вот здесь Хазин стыкуется с нашими предыдущими разговорами о том, что глобалисты («партия хаоса», «биоэкофашисты») готовят демонтаж старых государств и сокращение населения. Потому что в рамках нынешней долговой модели сохранить население и уровень жизни невозможно. Математически невозможно. Либо долг списывается (и тогда рушится власть банкиров), либо списывается «лишнее» население (и тогда банкиры сохраняют власть). Хазин моделирует варианты. Вернуть экономику в рабочее состояние можно только радикальным сокращением долга. Но он пока только растет, потому что для стимулирования спроса нужна эмиссия, а эмиссия в нынешней системе осуществляется только через рост долга.
Это замкнутый круг: чтобы спасти экономику, нужно сократить долг; чтобы сократить долг, нужно уничтожить активы банкиров; банкиры этого не допустят, пока у них есть власть; чтобы сохранить власть, они будут продолжать наращивать долг, убивая экономику. Выход из этого круга только один — политический. Либо банкиры будут сломлены силой (революции, войны, крах государств), либо они сами, упершись в стену, будут вынуждены пойти на частичное списание, чтобы сохранить хоть что-то. Третьего не дано. Модели Хазина подтверждают то, что мы видим в реальной политике. Запад воюет с Россией не просто из геополитических амбиций. Он воюет, потому что без наших ресурсов, без нашего рынка, без нашего уничтожения как суверенного центра силы его долговая пирамида рухнет быстрее. Россия, кстати, в этом смысле находится в уникальном положении. У нас низкий государственный долг, у нас есть ресурсы, и мы вышли из-под власти глобальных финансовых институтов. Именно поэтому нас так ненавидят. Именно поэтому нам объявлена война на уничтожение. Мы — живое доказательство того, что можно жить иначе, без долговой удавки. Итог: Хазин написал не просто про экономику. Он написал про главную причину, по которой нынешний мировой порядок обречен. Математика неумолима: долг не может расти бесконечно. А значит, впереди либо тотальное списание (и тогда крах банкиров), либо тотальная война и сокращение населения. Третьего не дано. И то, что мы видим сегодня — это и есть попытка мировой финансовой элиты реализовать второй сценарий. Наша задача — не дать им это сделать». Как ни крути, но выбраться из этой «ловушки» современные западные страны уже не в состоянии. А стало быть, впереди их ждет лишь одно – СМЕРТЬ ОТ ИСТОЩЕНИЯ. Однако «в корне» неверны и попытки нынешней Российской власти как-то договориться с Западными властями, ибо ЖИЗНЬ (это – мы) и СМЕРТЬ (это – они) – вечные и непримиримые ВРАГИ, и договориться друг с другом они НИКАК и НИКОГДА НЕ СМОГУТ, а потому, не стоит и пытаться делать это. История, в том числе, и новейшая, учит нас, что ПУТЬ ЛЮБОЙ ВОЙНЫ (а Россия воюет с Западом, а не проводит СВО на Украине) всегда один и тот же – сначала реализуется «повод для войны» (этот этап уже позади), затем происходит постепенная эскалация конфликта (мы сегодня находимся как раз на этой стадии). После чего одна из воюющих сторон признает себя проигравшей, а другая — победившей. Причем, результаты последнего этапа, хотя во многом и зависят от соотношения сил воюющих сторон, но определяются, прежде всего, наличием «стратегической инициативы» у одной из сторон, коей нынешняя Россия, увы, лишилась. И нынешняя «победная риторика» западных стран по отношению к Украине, как раз и указывает на это обстоятельство (утерю Россией стратегической инициативы). И пока мы не вернем ее обратно себе, победы нам не видать.
К слову сказать, главной задачей нынешней Российской власти, во главе с Путиным, как раз и является ДОСТИЖЕНИЕ РОССИИ ПОБЕДЫ НАД ЗАПАДОМ. Строить же «светлое будущее» России – это задача уже для преемника Путина. Ну а как Путин собирается перехватывать эту «стратегическую инициативу», знает только он и его команда. Как это, сделал бы автор, он уже писал здесь, и не один раз, но автор – не Путин, а «сколько людей, столько и мнений». Как говорится, «наше дело – предложить», а что в результате станет с нашим предложением – решать не нам, а власти, ведь это – ИХ РАБОТА. В любом случае, Россия ОБЯЗАНА ПОБЕДИТЬ, а стало быть, Путин со своей командой, рано или поздно, просто ОБЯЗАН найти выход из создавшегося положения дел в мире. Это – его «историческая обязанность», ведь, как ни крути, но «история человечества изначально предначертана», и достаточно легко прогнозируется исторической теорией «смены поколений». А та, в свою очередь, никогда не давала и не дает сбоя. И после каждой «эпохи перемен» всегда наступает «эпоха их рациональной реализации на практике и оптимизации». Иначе говоря, цикл «реформация – консервация» является таким же постоянным и вечным, как и цикл построения то более, то менее традиционных обществ. А период этих циклов равен 24 годам, плюс – минус один год (время смены одного поколения людей — другим). Эти циклы нарушаются лишь во время «массового переселения народов». Что мы постоянно наблюдали в США (и что им в ИТОГЕ пошло далеко не на пользу, хотя поначалу шло все хорошо, «прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо»), а в последние десятки лет и в Западной Европе (от чего та сегодня и «корчится от ужаса»). В результате чего, мы с Вами прямо сейчас и наблюдаем «предсмертную агонию» западного мира. И время в данной ситуации работает на Россию, а не на Запад, и в этом вопросе Путин, абсолютно, прав. Однако хуже, чем «ждать и догонять», люди до сих пор так ничего и не придумали, а потому, Путину не повредит и «капелька» РЕШИТЕЛЬНОСТИ. На этом и закончим наш экскурс.