О связи между воспитанием и самовоспитанием
«Психотравма доверия: 8 форм раннего предательства» (НЕРАЗБУДДИЗМ Олег Он). «В той или иной степени почти каждому человеку знакомо недоверие к окружающим. Мы опасаемся обмана, предательства, унижения, несправедливости, равнодушия. Иногда это недоверие связано с отдельными событиями взрослой жизни, однако его основа нередко закладывается значительно раньше — в отношениях с родителями и другими близкими людьми. Именно в раннем детстве человек получает первый опыт взаимодействия с другими. Мать, отец, родственники и ближайшее окружение становятся для ребёнка не просто отдельными людьми. Через них он впервые узнает, что такое человеческие отношения вообще. Можно ли доверять тому, кто сильнее тебя? Услышат ли тебя, когда тебе страшно или больно? Накормят ли, защитят ли, объяснят ли происходящее? Будут ли уважать твои чувства? Останутся ли рядом, когда ты ошибся? Можно ли рассчитывать на справедливость, сочувствие и помощь? Ответы на эти вопросы ребенок получает не в форме отвлеченных рассуждений. Он получает их через непосредственный опыт отношений. Если близкие люди оказываются достаточно надежными, постепенно формируется базовое доверие: к себе, к другим людям и к окружающему миру. Если же доверие ребенка постоянно обманывается, возникает то, что мы условно назовем психотравмой доверия. Психотравма доверия — это нарушение способности человека выстраивать устойчивую душевную связь с другими людьми вследствие опыта предательства, отвержения, насилия, безразличия или непредсказуемости со стороны значимых взрослых. При этом слово «предательство» не обязательно означает сознательное желание взрослого причинить ребенку вред. Родитель может действовать из-за собственной тревоги, психологической незрелости, усталости, зависимости, болезни или потому, что его самого воспитывали подобным образом. Однако для ребенка важны не намерения взрослого, а переживаемый результат. Тот, от кого зависели безопасность, любовь и понимание, оказался источником страха, боли, стыда или одиночества. В норме отношения с близкими позволяют ребенку постепенно сформировать: Чувство безопасности. Способность устанавливать контакт. Доверие к собственным ощущениям. Уважение к себе и другим. Способность просить и принимать помощь. Понимание границ. Сочувствие и участие. Чувство справедливости. Способность любить и принимать любовь. При травме доверия место душевной связи занимает невротическая связь. Отношения начинают регулироваться преимущественно страхом, тревогой, стыдом, виной, отвращением, ревностью, зависимостью или ожиданием наказания.
Сами по себе страх, стыд, вина или отвращение не являются «токсичными» эмоциями. Они выполняют необходимые защитные и регулирующие функции. Проблема возникает тогда, когда они становятся постоянной основой отношений и вытесняют доверие, теплоту, уважение, принятие и взаимную ответственность. Человек продолжает нуждаться в близости, но одновременно воспринимает ее как источник опасности. Теория привязанности подробно описывает значение ранней связи ребенка с заботящимся взрослым. Однако привязанность нельзя понимать только как биологический механизм, обеспечивающий выживание детеныша рядом с матерью. С культурно-исторической точки зрения взрослый является для ребенка посредником между ним и человеческим миром. Через взрослого ребенок осваивает язык, способы общения, нормы поведения, значения предметов, отношение к себе и другим людям. Ребенок рождается не просто в физической среде, а в уже существующем мире культуры. Но самостоятельно войти в этот мир он не может. Ему необходим другой человек, который будет отвечать на его сигналы, объяснять происходящее, обозначать чувства, устанавливать понятные границы и включать ребенка в совместную деятельность. Поэтому раннее доверие — это не только эмоциональное спокойствие рядом с матерью или отцом. Это первоначальная форма включенности человека в род, семью, культуру и общество. Через отношения с близкими ребенок получает первые представления о трех сторонах реальности: «Я» — имею ли я ценность, можно ли доверять своим чувствам, потребностям и восприятию? «Другие» — способны ли люди понимать, защищать, уважать и помогать или от них необходимо постоянно обороняться? «Мир» — является ли окружающая действительность в целом понятной и предсказуемой или она хаотична, враждебна и опасна? Психотравма доверия одновременно нарушает все три системы. Потребности человека всегда имеют комплексный характер. Их можно условно разделить на потребности в пище, безопасности, принадлежности, признании, познании, любви и самоосуществлении. Можно даже расположить их в виде пирамиды, как это сделал Абрахам Маслоу. Однако такое разделение остается условным. Практически каждая человеческая потребность реализуется через социальное взаимодействие. Пища для ребенка — это не только насыщение. Это также контакт, забота, ритм отношений и телесная безопасность. Защита — не только отсутствие физической угрозы. Это присутствие людей, способных понять опасность и прийти на помощь. Познание — не только накопление информации. Это возможность спрашивать, получать объяснения и совместно осваивать мир. Любовь — не только эмоциональная привязанность. Это также принятие личности, уважение границ, ответственность и участие. Даже способность человека к автономии формируется не в изоляции, а внутри достаточно надежных отношений. Чтобы отделиться от близких, ребенку сначала необходимо иметь опыт устойчивой связи с ними.
Человек ощущает себя в безопасности не только потому, что в данный момент отсутствует непосредственная угроза. Полноценное чувство безопасности возникает благодаря принадлежности к человеческой общности. Условно можно выделить три уровня социальной безопасности. 1. Семья. Первый круг безопасности составляют родители, родственники и другие значимые взрослые. Здесь формируются первичные способы общения, привязанность, доверие к телесным ощущениям и базовое отношение к себе. 2. Община. Второй круг — люди, с которыми человека связывают непосредственные социальные отношения: друзья, соседи, сверстники, школьный класс, трудовой коллектив, местное сообщество. На этом уровне человек учится сотрудничать, занимать место в группе, разрешать конфликты, принимать нормы и сохранять индивидуальность. 3. Общество. Третий круг безопасности связан с принадлежностью к более широкой культурной и социальной системе: языку, народу, государству, традиции, профессиональному или мировоззренческому сообществу. Человеку важно понимать, что существуют не только отдельные близкие люди, но и более широкая система отношений, законов, ценностей и смыслов, на которую можно опереться. Травма доверия может затрагивать один или сразу несколько уровней. Человек может доверять семье, но бояться общества. Может чувствовать себя уверенно в профессиональной среде, но не уметь строить близкие отношения. Может искать безопасность в идеологии, группе или государстве, потому что никогда не чувствовал ее в собственной семье. Психотравму доверия можно рассматривать через несколько основных видов нарушения отношений. Это не строгая клиническая классификация, а модель, позволяющая понять, какая именно человеческая потребность была предана. Предательство защиты и безопасности. Оно происходит, когда взрослый, который должен защищать ребенка, сам становится источником угрозы. Вместо защищенности ребенок испытывает страх и тревогу. На него кричат, его запугивают, избивают, угрожают бросить, отдать чужим людям или лишить любви. Поведение взрослых остается непредсказуемым: то, что вчера разрешалось, сегодня вызывает вспышку агрессии. В результате ребенок усваивает, что сильный человек не защищает, а представляет опасность. Во взрослом возрасте это может проявляться постоянной настороженностью, тревожным контролем, страхом конфликтов или, наоборот, стремлением самому стать тем, кого боятся.
Предательство телесного и пищевого доверия. Оно возникает, когда взрослые систематически игнорируют телесные сигналы ребенка. Его насильно кормят неприятной пищей, заставляют доедать, не позволяют остановиться, высмеивают его ощущения голода, сытости, боли, усталости или отвращения. Тело ребенка перестает принадлежать ему самому и становится объектом управления со стороны взрослых. Последствием может стать отчуждение от собственных ощущений, нарушение пищевого поведения, трудности с распознаванием потребностей и неспособность защищать телесные границы. Предательство любви. Ребенок ожидает тепла, ласки, эмоциональной доступности и принятия, но сталкивается с холодностью, дистанцией или условной любовью. Его любят только тогда, когда он удобен, послушен, успешен или соответствует ожиданиям. Любовь превращается в награду, которую можно получить за правильное поведение и потерять из-за ошибки. Причем само чувство любви к нему не испытывают, а любовь становится просто средством манипуляции. Во взрослом возрасте человек может постоянно «заслуживать» любовь, подстраиваться под других, бояться отказа или выбирать эмоционально недоступных партнеров, воспроизводя знакомую модель отношений. Предательство ценности. Оно происходит, когда обесценивается не отдельный поступок ребенка, а его личность и проявления. Его интересы высмеивают, чувства называют глупостями, достижения игнорируют, инициативу подавляют. Ребенку дают понять, что его теплота, любознательность, творчество или открытость никому не нужны. Так формируется сомнение в собственной значимости. Человек может зависеть от внешней оценки, болезненно реагировать на критику, избегать проявления инициативы или пытаться доказать свою ценность через успех, власть и превосходство. Предательство уважения. Оно связано с унижением ребёнка вместо признания его человеческого достоинства. Его оскорбляют, высмеивают, публично разоблачают, сравнивают с другими, нарушают его личные границы. Воспитание строится на стыде: ребенка заставляют воспринимать себя неправильным, неполноценным или отвратительным. Во взрослом возрасте это может проявляться хроническим стыдом, страхом оценки, болезненной чувствительностью к неуважению либо стремлением унижать других раньше, чем они унизят его. Предательство справедливости. Ребенка несправедливо обвиняют в том, чего он не совершал, или наказывают за то, что он не способен изменить. Ему приписывают ответственность за настроение родителей, семейные конфликты, болезнь, бедность или развод. Его обвиняют во врожденных особенностях, темпераменте, внешности или физических ограничениях. В результате ребенок может усвоить ложную вину и представление, что наказание не связано с реальными поступками. Во взрослом возрасте он либо постоянно оправдывается и берет на себя чужую ответственность, либо перестает верить в возможность справедливых правил.
Предательство сочувствия и участия. Оно возникает, когда взрослые остаются безразличными к переживаниям ребенка. Его боль не замечают, страх высмеивают, просьбы о помощи игнорируют. Формально взрослые могут находиться рядом, но эмоционально ребенок остается один. Так формируется убеждение, что обращаться за помощью бессмысленно или унизительно. Человек учится скрывать слабость, не распознает потребность в поддержке и может воспринимать зависимость от других как опасность. Предательство смысла и понимания. Оно происходит, когда от ребенка требуют беспрекословного подчинения, но не объясняют происходящее. Правила остаются непонятными, вопросы запрещаются, выбор не предоставляется. Вместо совместного осмысления мира ребенок слышит: «Потому что я так сказал», «Не рассуждай», «Делай, что велено». Тем самым символически кастрируют познавательную активность. В результате нарушается доверие к собственному мышлению. Человек становится конформным, может чрезмерно зависеть от авторитетов, бояться принимать решения или, наоборот, становится нонконформистом, отвергает любые правила, поскольку воспринимает их только как форму подавления. Психотравма доверия не всегда проявляется прямым отказом от отношений. Нередко человек активно стремится к близости, но использует способы взаимодействия, которые делают настоящую близость почти невозможной. Он может: Постоянно проверять партнера. Ожидать измены или обмана. Болезненно реагировать на дистанцию. Избегать эмоциональной открытости. Скрывать свои потребности. Стремиться контролировать окружающих. Выбирать недоступных или агрессивных партнеров. Путать любовь с зависимостью. Воспринимать заботу как попытку подчинения. Разрушать отношения при первых признаках уязвимости. Травма доверия может сопровождаться тревожностью, депрессивными состояниями, низкой самооценкой, трудностями в установлении границ и нарушениями привязанности. Однако ее последствия не сводятся только к эмоциональным симптомам. Нарушается сама система социализации. Человеку трудно включаться в устойчивые отношения, сотрудничать, принимать помощь, признавать зависимость от других и одновременно сохранять собственную автономию. При тяжелой травме он оказывается перед внутренним противоречием: без людей невозможно жить, но доверять людям опасно. Травма доверия может возникнуть или усилиться не только в детстве. Во взрослом возрасте ее причиной становятся: Супружеская измена. Обман со стороны близкого человека. Физическое, сексуальное или эмоциональное насилие. Систематическое унижение. Травля и буллинг. Злоупотребление зависимым положением. Внезапный разрыв отношений. Предательство со стороны группы или организации. Потеря человека, который был главной опорой.
При этом сама по себе утрата не всегда является предательством. Но она может переживаться как разрушение доверия к жизни, особенно если человек уже имел ранний опыт оставленности и эмоциональной ненадежности. Новое событие в таком случае не только причиняет боль, но и подтверждает старое убеждение: любой близкий человек рано или поздно исчезнет, отвергнет или причинит вред. Восстановление доверия невозможно свести к призыву «снова поверить людям». Недоверие часто является не недостатком характера, а способом психологической защиты, возникшим в реальных небезопасных отношениях. Проблема уходит на уровень психофизиологии, остается на уровне социальных установок и когнитивных убеждений, часто в «слепой зоне», потому даже осознать саму проблему самостоятельно человек не может, т.к. не может взглянуть на нее снаружи. Поэтому задача состоит не в том, чтобы полностью отказаться от недоверия, а в том, чтобы сделать его избирательным и осознанным. Человеку необходимо постепенно научиться: Различать реальную опасность и ожидание опасности. Замечать собственные чувства и потребности. Устанавливать границы. Проверять надежность другого человека на основании его поступков. Выдерживать близость без полного слияния. Принимать помощь, не отказываясь от самостоятельности. Распознавать уважение, сочувствие и ответственность. Выходить из отношений, в которых доверие систематически разрушается. Большое значение имеет психотерапия, особенно если травма доверия связана с насилием, хроническим унижением или ранней эмоциональной депривацией. Однако терапевтические техники сами по себе недостаточны. Восстановление происходит через опыт новых отношений, в которых человек встречает последовательность, уважение, понятные границы, участие и способность другого признавать свои ошибки. Доверие восстанавливается не обещаниями, а повторяющимся опытом надежности. И в первую очередь через восстановление доверия к самому близкому человеку — к себе самому. Вера в себя, собственную надежность, проявление заботы, принятия и всех человеческих высших чувств к себе. Психотравма доверия — это не только переживание отдельного болезненного события. Это нарушение связи человека с другими людьми и через них — с самим собой и окружающим миром.
В раннем возрасте ребенок еще не способен отделить поступки близкого взрослого от устройства жизни в целом. Если мать, отец или другой значимый человек непредсказуем, опасен или безразличен, то непредсказуемым, опасным и безразличным начинает казаться весь мир. Поэтому восстановление доверия также происходит сразу в трех направлениях: возвращается доверие к собственным чувствам и восприятию; формируется способность различать надежных и ненадежных людей; появляется более устойчивое ощущение осмысленности и безопасности мира. Здоровое доверие не означает наивности, бесконтрольной открытости или убеждения, что все люди добры. Оно включает способность оценивать другого человека, видеть риски, защищать свои границы и при этом сохранять возможность душевной связи. Человек нуждается в других людях не только для физического выживания. Через отношения он становится человеком — осваивает язык, культуру, нормы, сочувствие, ответственность и смысл. Именно поэтому раннее предательство доверия затрагивает не отдельную психологическую функцию, а самые основы человеческой социализации» (НЕРАЗБУДДИЗМ Олег Он). А вот, как о воспитании написано на сайте «Мой ребенок» — «Воспитание без наказания: что скрывается за японским подходом». «Когда мы слышим, что в Японии детей до пяти лет практически не наказывают, у многих возникает внутреннее сопротивление. В сознании сразу всплывает картина: ребенок, которому позволено все, родители, которые не устанавливают границ, и неизбежный итог — избалованный маленький тиран, не способный уживаться с окружающими. Этот страх настолько силен, что мы редко задаем себе другой вопрос: а что именно происходит в этом пространстве между «не наказывать» и «вырастить монстра»? Оказывается, пустоты в воспитании не бывает. Если из системы убираются крик, угрозы и унижение, это место быстро заполняется чем-то другим. И японский подход — вовсе не вседозволенность. Это принципиально иная система координат, в которой границы существуют, но проводятся совсем другим способом. Страх как метод: почему мы выбираем наказание? Наказание — это быстрый инструмент. Оно дает немедленный результат: ребенок замолкает, перестает спорить, убирает игрушки. Взрослый видит эту реакцию и делает вывод — сработало. Но важно различать внешнюю тишину и внутреннее понимание. Когда мы наказываем ребенка до пяти лет, мы часто имеем дело не со злым умыслом, а с незрелой нервной системой. Маленький ребенок не просыпается утром с мыслью проверить границы родителей на прочность. Он просто хочет сильно, устает резко, злится всем телом. У него еще нет внутреннего диспетчера, который способен сказать: «Сейчас я расстроен, но социальная ситуация требует сдержанности». Внутри него — сирена. И в этот момент мы добавляем наказание.
Но чему на самом деле учится ребенок в этот момент? Не сдержанности. Он учится страху перед реакцией взрослого. Он замирает, опускает глаза, перестает спорить — и взрослый чувствует облегчение. Однако тишина — это не всегда понимание. Иногда это просто сигнал маленького человека: «С этим большим человеком сейчас опасно». Такой подход формирует внешний контроль: ребенок ведет себя хорошо, потому что боится последствий. Но что происходит, когда взрослого нет рядом? Внутреннего механизма саморегуляции, который помог бы остановиться, еще не выстроено. В японской культуре раннее воспитание строится на принципиально ином вопросе: не как заставить ребенка подчиниться прямо сейчас, а как сделать так, чтобы со временем он сам захотел быть частью общего порядка. Это не быстрый путь. Он вообще не похож на лайфхак. Здесь появляется важное слово — «сицукэ», которое часто переводят как воспитание или приучение. Но суть глубже. Это не выбивание поведения из ребенка, а его постепенное вплетение в повседневность. Как стежок за стежком: сегодня мы здороваемся, завтра мы здороваемся, после завтрака убираем чашку, перед едой говорим благодарность. Не потому, что взрослый угрожает, а потому что так у нас принято жить. Ребенок сначала копирует, потом привыкает, затем начинает считать это частью себя. В этом ключевое отличие: поведение не навязывается через страх, оно врастает в личность через ежедневное повторение. В японской психологии существует понятие «амаэ» — ощущение, что можно опереться на любовь близкого человека. Можно быть маленьким, можно нуждаться, можно не справиться сразу. На первый взгляд это может показаться баловством, но на самом деле это фундамент. Ребенок, который уверен в любви, не обязан постоянно выпрашивать ее через поведение. Ему проще слышать взрослого, потому что внутри нет панического ощущения «меня сейчас бросят». И это совсем не означает, что ему все дают. Можно быть любимым и не получить конфету. Можно быть любимым и услышать «нет». Можно быть любимым и столкнуться с границей. Разница в том, что граница не становится приговором личности. Взрослый не путает поступок и личность. «Я не дам тебе бить» — это граница. «Ты ужасно себя ведешь, мне за тебя стыдно» — это уже совсем другая история, которая ранит личность. Если убрать наказание, то, что остается в воспитании? Присутствие. Повторение. Незаметное обучение. Взрослые, которые своим поведением каждый день отвечают на вопрос: «Как здесь принято жить?» Ребенок учится внимательности к другим не из одной серьезной беседы. Он становится таким после тысячи маленьких повторений. Тихих, скучных, домашних. Когда взрослый не просто требует «будь нормальным», а каждый день показывает, что значит быть рядом с людьми.
Важный нюанс: мягкое воспитание не значит слабое. Ребенка могут не наказывать в привычном смысле, но его постоянно направляют. Разница в энергии. Не «ты плохой, получай», а «стоп, так нельзя, я помогу тебе вернуться». Не «уйди от меня, пока не станешь удобным», а «я рядом, но ударить не дам». Граница сохраняется. Просто она не одета в унижение. Она существует как факт: это действие мы останавливаем. Без длинных лекций, без морализаторства, без угроз разрыва связи. Почему до пяти лет это особенно важно? Маленький ребенок сначала живет не правилами — он живет отношениями. Для него «можно» и «нельзя» еще тесно связаны с лицом взрослого, с голосом, с интонацией, с ощущением безопасности. Если связь прочная, ребенок легче принимает направление. Не всегда сразу, не без сопротивления, но ему есть за что держаться. Если же связь постоянно рвется наказанием, стыдом, угрозой ухода, ребенок начинает тратить силы не на обучение, а на защиту. Он думает не «как мне поступить лучше», он чувствует: «меня сейчас отвергнут». Самоконтроль — это эмоциональная грамота. И японская мягкость ранних лет как раз про это: сначала ребенку дают очень много совместного регулирования. Взрослый рядом, показывает, повторяет, не взрываются, когда ребенок не справился. И постепенно внешний голос становится внутренним. Сначала мама говорит: «Стоп, подожди», потом ребенок сам шепчет: «Надо подождать». Сначала папа говорит: «Положи на место», потом рука сама тянется вернуть вещь. Сначала взрослый напоминает: «Тише, здесь люди отдыхают», потом ребенок сам снижает голос. Это и есть настоящая дисциплина. Не когда ребенок боится наказания, а когда он уже носит часть порядка внутри себя. Реальность такова, что истерики в магазине, разбросанные игрушки и собственная усталость никуда не исчезают. Японское спокойствие в теории и японское спокойствие в практике — разные вещи. Но даже в этой реальности можно взять несколько принципов. Разделять ребенка и поступок. Не «ты жадина», а «сейчас тебе трудно делиться». Не «ты невыносимый», а «ты устал, и тебе сложно остановиться». Это не мягкотелость, это точность. Плохой поступок нужно останавливать, но ребенку не нужно внушать, что он сам плохой. Заменять наказание тренировкой. Если ребенок бросил игрушку — он не просто сидит в углу, он учится возвращать ее. Если крикнул — учится говорить «я злюсь». Если отнял — учится вернуть и попросить. С вашей помощью, сопротивляясь, но учится. Вводить один маленький ритуал порядка. Не десять правил с понедельника. Один: после ужина каждый относит свою тарелку. Или перед сном игрушки уходят на место. Одна повторяющаяся вещь, каждый день, без торга, без спектакля, без награды за базовое действие. Просто у нас так живут. И самое трудное — перед тем как наказать, сделать паузу. Один вдох. Спросить себя: я сейчас хочу научить или хочу разрядить свое напряжение? Ответ часто бывает неприятным, потому что мы наказываем не тогда, когда это действительно нужно ребенку, а когда нам самим больно, стыдно и страшно.
Вопрос «наказывать или не наказывать» слишком плоский. Настоящий вопрос глубже: «Каким способом ребенок учится быть человеком среди людей? Через страх, стыд, через постоянное ощущение, что любовь надо заслужить удобством? Или через связь, повторение, пример и спокойные границы?» В японском подходе до пяти лет заложена странная мудрость: маленького человека сначала нужно не напугать жизнью, а связать с ней. С семьей, с ритмом, с людьми вокруг, с ощущением «я часть чего-то большего, и мои действия имеют значение». Тогда послушание перестает быть дрессировкой. Оно становится принадлежностью. Я не кричу не потому, что меня накажут, а потому что рядом люди. Я убираю не потому, что мама злится, а потому что у вещей есть место. Я жду не потому, что боюсь папу, а потому что постепенно учусь держать свое желание. И до этого надо дорасти. Не за один вечер, не за один разговор, не после одного наказания. А через годы мягкой, ясной, повторяющейся взрослости. Быть мягкими без страха, что нас раздавят. Быть сильными без желания давить. Если сегодня получится хотя бы раз остановиться до крика — это уже начало. Если получится заменить «ты плохой» на «так делать нельзя» — это уже другой путь. Возможно, именно такой ребенок не вырастет избалованным, потому что его не баловали. Его выращивали» («Мой ребенок»). На взгляд автора, самое главное, в этой японской методике воспитания детей заключается в том, что «взрослый воспитатель», используя ее, воспитывает не только своего ребенка, но и «сам себя». Как ни крути, но появление ребенка является «новым обстоятельством в жизни» не только для самого ребенка, но и для его родителей. А стало быть, и привыкать к этому «обстоятельству» должны, как дети, так и их родители. Что, собственно, всегда и происходит. И кто кого больше воспитывает: родители – своих детей или дети – своих родителей? – БОЛЬШОЙ ВОПРОС, ответить на который автор этого сайта не берется. В любом случае, процесс воспитания кого-то со стороны воспитателя и процесс самовоспитания этого воспитателя всегда идут рядом. И разделить эти процессы ни у кого не получится, как ни старайся. Причем, это обстоятельство справедливо для любых действий того или иного человека в отношении к любым другим людям: «Чтобы человек ни делал в отношении другого человека, он производит, в какой-то степени, это же воздействие и в отношении себя». Что разительно отличает человека от животных – люди могут взглянуть на мир «чужими глазами» (и частенько проделывают это), а животные совсем лишены такой способности. Именно поэтому люди и решили, что у животных нет Души, хотя своей Душой (отпечатком индивидуального сознания в Мировом) обладает каждое живое существо. Ведь любая жизнь обладает не только своим индивидуальным сознанием, но еще и коллективным сознанием представителей одного вида жизни.
Не верите? Напрасно, возьмите, например, карельскую березу и высадите ее в нашей березовой роще, и она довольно быстро станет примерно такой же, как и все остальные березы в этой роще. Понятное дело, что свое влияние на нее оказывают и условия окружающей среды, однако полностью списать подобную трансформацию березы на окружающую среду, у Вас не получится, как бы Вы ни старались. Как ни крути, но явно просматривается воспитание карельской березы со стороны «местных берез». И при отсутствии коллективного сознания этот факт никак не объяснить. Почему же Вы НЕ ВЕРИТЕ в это? А потому, что Вы ВЕРИТЕ мыслям современных ученых, которые отказались от эфира, как от совсем «ненужной сущности». В любом случае, Ваше мнение на этот счет продиктовано коллективным сознанием общества, в котором Вы живете, и Вашими личными «хотелками», по типу: «верю – не верю», а никак не ЛОГИКОЙ. Логика в Ваших действиях появляется только в том случае, если этими действиями командует разум, а он делает это лишь в 20% случаев всей Вашей жизни. Так что называть людей — предельно «логичными», автор этого сайта поостерегся бы. Что же касается «прочной связи» между процессами воспитания и самовоспитания, то такая связь могла появиться только при условии существования коллективного сознания. Каждый живущий на Земле человек постоянно воспитывает своими мыслями коллективное сознание, а оно, в свою очередь, — человека. И надо признать, что СИЛА воспитания коллективного сознания — отдельного человека значительно превосходит СИЛУ воспитания отдельного человека – коллективного сознания. При этом само коллективное сознание представляет собой алгебраическую сумму всех мыслей всех представителей данного коллектива, одинаковые мысли в котором суммируются, а противоположные – вычитаются. Процесс же самовоспитания можно (и на взгляд автора, даже нужно) рассматривать, как процесс воспитания отдельного человека коллективным сознанием. Вот, собственно, и все, о чем автор хотел написать в этой главе.