Пару слов об истории
«Как случайность создала человечество» (TIMEFRAME). «За 7 миллионов лет эволюции человечество прошло путь от прямоходящих приматов африканских саванн до глобальной цивилизации, связанной интернетом. Этот текст — хроника ключевых развилок: почему прямохождение стало преимуществом, как язык превратил стаю в общество, почему первые цивилизации возникли именно на 30-й параллели, и каким образом Европа, бывшая периферией мира, внезапно стала его центром. От австралопитека Люси до атомной бомбы — история как цепь случайностей, которые могли пойти иначе. Около 7 миллионов лет назад в африканских саваннах произошло событие, которое сегодня кажется незначительным: группа приматов решила не возвращаться на деревья. Климат менялся — джунгли отступали, уступая место открытым пространствам с редкими деревьями. Те, кто остался на земле, начали выпрямляться. Это не был осознанный выбор. Просто в высокой траве саванны преимущество получали те, кто мог поднять голову выше, чтобы заметить хищника. Прямохождение освободило руки — сначала для переноски пищи и детенышей, а затем и для камней. Люси, жившая 3,2 миллиона лет назад, была ростом чуть больше метра. Ее мозг — около 400 кубических сантиметров, лишь немногим больше, чем у шимпанзе. Она еще не была человеком в нашем понимании: австралопитеки часто передвигались на четвереньках и не использовали каменные орудия. Настоящий прорыв произошел около 2,5 миллиона лет назад в Восточной Африке. Homo habilis — человек умелый — научился превращать камни в универсальные инструменты. Олдувайская культура, древнейшая из известных археологических традиций, дала миру первые рубила и скребки. С точки зрения современности, это примитивные орудия. Но для своей эпохи изобретение каменного ножа было сопоставимо с полетом в космос. Количество мяса в рационе предков человека резко выросло. Эффективность разделки туш позволяла получать больше калорий с меньшими затратами энергии. Мозг начал расти — и вместе с ним росла потребность в новых стратегиях выживания. Около 1,8 миллиона лет назад Homo erectus — человек прямоходящий — впервые покинул Африку. За считанные тысячелетия он распространился от Ближнего Востока до Китая и Индонезии. Секрет успеха заключался не в физической силе — эректусы были слабее многих хищников, — а в способности адаптироваться. Они освоили огонь, создавали более совершенные орудия ашельской культуры и умели выживать в разных климатических зонах.
Примерно 800 тысяч лет назад в Европе и Западной Азии появились гейдельбергские люди — предки неандертальцев. Они адаптировались к ледниковым условиям: коренастые, физически крепкие, превосходные охотники на мамонтов и шерстистых носорогов. Около 400 тысяч лет назад от них произошли классические неандертальцы — Homo neanderthalensis. Одновременно в Восточной Азии формировался денисовский человек. Эти люди были выносливы, хорошо приспособлены к высокогорью и суровым условиям азиатского континента. Их гены до сих пор присутствуют в ДНК современных народов Тибета, Австралии и Океании. В Америке людей пока не было. Из Африки уже выходил главный герой этой истории. Около 300 тысяч лет назад в Восточной Африке появился наш непосредственный предок — Homo sapiens. Примерно 70 тысяч лет назад люди современного типа начали массовую миграцию из Африки, постепенно расселяясь по Евразии. Они вытесняли и ассимилировали неандертальцев и денисовцев. Около 20 тысяч лет назад современный вид человека остался на планете в одиночестве. Почему выжили именно сапиенсы, а не неандертальцы, которые были не глупее и не слабее? Точного ответа нет. Вероятно, сыграла роль комбинация факторов: большая адаптивность, способность к быстрому размножению и — что важнее всего — более развитая коммуникация. У человека нет ни когтей, ни клыков, ни сверхскорости, ни выдающейся силы. При равных габаритах шимпанзе сильнее человека примерно на 30%. Наши ближайшие родственники эволюционировали, чтобы крепче держаться за ветки и лианы. Мы же «вложили» ресурсы в мелкую моторику и координацию — способность точно точить камни, целиться и метать копья. Но главное преимущество оказалось в гортани. Все стайные животные умеют общаться: от муравьев до дельфинов, от волков до шимпанзе. Но они обходятся жестами, криками и запахами. Человек эволюционировал так, что его голосовой аппарат научился генерировать почти бесконечный диапазон звуков. Мозг подтянулся — и дал комбинациям этих звуков абстрактный смысл. В отличие от других существ, мы можем не просто сообщить об опасности или указать, где лежит туша антилопы. Мы научились передавать намерения и опыт, говорить о прошлом и будущем, сплетничать и делать комплименты. Сплетни, кстати, сыграли важную эволюционную роль: они позволили сплотить коллектив и усложнить социальные связи. А передача опыта через язык сделала возможным то, чего не могла достичь ни одна другая популяция животных. Технологии каменных орудий не исчезали вместе со смертью мастера — они распространялись по миру и совершенствовались поколение за поколением. Современные исследования показывают, что некоторые животные тоже способны изобретать простые орудия. Но эффективно скооперироваться и передать опыт будущим поколениям у них не получается. Языка нет.
Около 15–10 тысяч лет назад произошла большая засуха, отрезавшая некоторые популяции людей от привычных источников пищи. Перед ними встала жесткая дилемма: либо найти способ пропитания на ограниченной территории, либо исчезнуть. Так началась неолитическая революция. Но сценарии перехода к земледелию в разных регионах поразительно различались. В Египте протоегиптяне до пятого тысячелетия до нашей эры не думали о плугах и пиве — они охотились на диких бычков. Но когда прижало, быстро построили номы вдоль Нила, запрягли волов и начали выращивать ячмень. Ник был идеальной рекой для земледелия: предсказуемые разливы и никаких катастрофических потопов. В Месопотамии ситуация была противоположной: капризные Тигр и Евфрат, отсутствие лесов, мало плодородных земель. Однако именно здесь, 12 тысяч лет назад, построили первый в мире храмовый комплекс. И возвели его еще обычные кочевники-пастухи. В экстремальных условиях они начали выращивать пшеницу за несколько тысячелетий до египтян. Цивилизация долины Инд возникла по другой причине: еды там было слишком много. Климат — максимально комфортный для человека, фауна — не такая враждебная, как в Африке. Местное население начало стремительно размножаться, не желая покидать столь привлекательные места. И внезапно осознало: даже это сказочное место не может прокормить столько голодных ртов. Пришлось изобретать земледелие. В Китае переход произошел вопреки обстоятельствам. В третьем тысячелетии до нашей эры, когда предки китайцев и тибетцев появились на Северо-Китайской равнине, она только несколько миллионов лет как вышла из-под моря. Почвы сохраняли высокий уровень солей — земледелие было задачей со звездочкой. Вероятно, все началось с эксперимента с рисом, который вышел из-под контроля. Рис — питательная культура, но требует почти круглогодичного труда на полях. Местным пришлось выбирать: откочевывать на новое место или остаться и поддерживать сытный источник еды. В Америке цивилизации возникли не у рек, а в джунглях Мезоамерики и на побережье Анд. Сценарий напоминал индийский: имея хорошее насиженное место, люди просто не захотели его покидать. Побережье Чили было богато моллюсками и рыбой, в горах Анд нашлись участки, идеально пригодные для земледелия — там изобрели картошку. В Мезоамерике ситуация оказалась более экстремальной. Джунгли с постоянными наводнениями и отсутствием свободной земли — неподходящее место для земледелия. Ольмеки нашли плодородные голые плато и начали поставлять туда воду через ливневые стоки. С дождями в джунглях проблем не было. Кукурузу они не изобретали — ее тысячелетиями выводили их далекие предки, а ольмеки просто искали подходящее место для ее выращивания. Приручение кукурузы вообще одна из величайших загадок истории: дикая кукуруза — мелкая, противная и совершенно непитательная.
Все цивилизации образовались не от хорошей жизни. Всем пришлось справляться с трудностями: засухой, перенаселением или нежеланием покидать насиженное место. По мере развития они либо достигали оптимального уровня и останавливались, либо откатывались к кочевничеству, либо пересекали точку невозврата. Этой точкой стало социальное расслоение. В первобытных обществах оно тоже существовало, но в цивилизации достигает пика. Вместо только охоты и управления охотой нужно строить дома, распределять ресурсы, возводить ирригационные системы. Людей становится больше, процессы управления — сложнее. Появляется группа людей, которая занимается только управлением. Зависимость от природы остается колоссальной: засухи, наводнения, эпидемии, саранча. Наука объяснить ничего не может. В дело вступают древнейшие практики: шаманизм, анимизм, тотемизм. Шаманы становятся отдельным сословием — жрецами. Жрецы — это по сути ученые древности. Они разрабатывают календари, системы исчислений, создают институты. Они задают вопросы: откуда мы пришли, куда уйдем, каково место каждого в обществе. Из их работы вырастают все современные науки: история, астрономия, математика, геометрия, юриспруденция и грамматика. Письменность сыграла решающую роль в ускорении развития цивилизаций. Везде она появилась по разным причинам: у шумеров — для бухгалтерского учета, в Китае — для гаданий, в Индии — для записи Вед. Но везде она стала носителем информации сквозь время и расстояние. Малочисленная горстка образованных людей стала хранителем знаний, еще больше укрепив свой привилегированный статус. Когда цивилизации вышли за пределы своих регионов и начали контактировать друг с другом, старые концепции перестали работать. Люди осознали, что в мире существуют другие культуры, языки, цари и боги. Раньше каждый народ был уверен, что только их царь и их боги сотворили мир. Реакция оказалась разной. Китайцы провозгласили Мандат Неба. Индийцы решили, что любой другой бог — очередной аватар Шивы. Греки просто провели знак равенства между всеми богами. Евреи же пришли к выводу, что именно их Бог — единственный, а остальные — ангелы-отступники и демоны. О мире стало известно слишком много. От религии начала отделяться наука. В Китае, Греции и Индии появились философские школы. Философия имела два дополнительных повода для возникновения. Первый — общества уже были достаточно развиты. Мифологии оперировали понятием «эры героев» — началом времен, когда творилась всякая дичь из легенд с богами. Но обычная эпоха затянулась, и люди начали осознавать: боги есть и есть, а мы все равно как-то сами по себе. Второй повод — кризис. В Китае эпоха Чжоу потерпела катастрофическое фиаско, распавшись на десятки княжеств. На фоне беспорядка явился Конфуций со своим единым императором, жесткой государственной иерархией и идеей Китая как одной большой семьи.
В Индии буддизм возник, как вызов закостенелой системе каст, провозглашая жизнь сплошным страданием, а смысл жизни — поиском выхода из этого цикла. В Греции философы искали лучшие способы организации общества в условиях демократии и раздробленности. Главное отличие философии первого тысячелетия до нашей эры от прежних систем: они не отвергали старые пантеоны, а плавно дополняли их, находя новые смыслы. Конфуций лишь дополнил древнейший культ предков и Мандат Неба. Буддизм развил цикличность индуизма. Но эти системы не были строго привязаны к своей родине и народу — они быстро пошли на экспорт и существуют до сих пор, в отличие от Зевса и Юпитера. Цивилизация — это культурная и духовная общность, оседлость, традиции и ремесло. Государство — механизм, у которого появляются налоги, власть и военные гарнизоны. Цивилизация отвечает на вопрос «как жить», государство — «кто решает». Первым успешным объединителем стал Саргон Аккадский в конце третьего тысячелетия до нашей эры. За ним последовали египтяне, вавилоняне, ассирийцы, китайцы. В Индии было несколько локальных попыток. К концу бронзового века Ближний Восток поделили три крупных игрока: Египет, Хетты и Ассирия. Первой полноценной империей стала Ассирия с идеей объединения всего Средиземноморья под властью бога Ашшура. Эстафету подхватили Вавилон, а затем Персия. Персы первыми осознали необходимость инфраструктуры: при них Месопотамия, Малая Азия, Иудея, Иран, Армения и Египет оказались связаны сетью дорог, амбаров и оазисов. Империя поделилась на сатрапии с четкой системой налогообложения. Александр Македонский прошел катком от Греции до Индии, но стоило ему умереть — империя исчезла. Тем не менее, эллинизм с греческим языком, архитектурой и философией плотно прикоснулся даже к Индии, не дойдя только до Китая. Рим — это уже школа управления для всей будущей Европы. Гражданство как институт, дороги, право, легионы. Рим придумал главное: как сделать из чужих своих, даже из тех, кто когда-то был врагом. Италийские племена и этруски напрочь растворились в римской идентичности. Кельты, германцы и иллирийцы в заселенных римлянами регионах переняли римский уклад и стали романцами — предками современных испанцев, португальцев, французов, румын и молдаван. В Индии Чандрагупта Маурья создал первую объединительную империю. Чандрагупта опирался на силу и армию, но в истории больше запомнился его внук Ашока, сделавший буддизм официальной религией и начавший строить государство на принципах ненасилия. Империя просуществовала всего 200 лет, но стала фундаментом для всех последующих объединителей субконтинента. В Китае империя Цинь, основанная Цинь Шихуанди, впервые ввела единые меры, письменность и дороги. Началось строительство Великой стены. Все это под философией легизма — строгость, порядок, единый закон. Легизм не щадил даже чиновников. Империя пала через 15 лет, но ее модель осталась навсегда.
Сменившая Цинь династия Хань сделала государственной идеологией конфуцианство: не страх, а долг; не кнут, а иерархия. Бюрократия, уважение к старшим, гармония. На этом Китай держался 2000 лет. Хань открыла Шелковый путь, изобрела фейерверк, компас, бумагу и бумажные деньги. У Рима и Хань оказалось поразительно много общего. Обе империи породили цивилизации-имитаторы. Европейцы начали активно заимствовать у Рима, а корейцы, японцы, вьеты и кочевники великих степей — у Китая. Письменность, архитектура, государственное устройство, искусство, наука — все пошло на экспорт. Мировые религии отличались от племенных культов несколькими вещами. Первое и главное: они блестяще справились с миссионерством. Христианство, ислам и буддизм не имеют привязки к народу, который их изначально придумал. Они делят между собой почти все человечество. Второе: эти религии не просто говорят «вот этот бог создал мир», но и отвечают на вопрос «что с этим делать дальше» — как жить, что есть, как устраивать государство. Они впитали в себя прежние философии, но добавили идеологическое основание и мотивацию это исполнять. Христианские монастыри в Европе стали центрами знаний. Ислам строил не только мечети, но и целые города с рынками, больницами и школами. Буддийские монахи несли алфавит, письмена и сельскохозяйственные технологии вплоть до Японии. Мировые религии стали глобальными каналами цивилизации, заменив империю как носителя порядка. Империи появлялись и распадались, но религиозные пространства продолжали процветать. Европейское чудо: почему периферия стала центром? Весь жир Евразии в Средневековье крутился на Великом шелковом пути. Арабы, монголы и тюрки владели им. Европа была периферийным, нищим и холодным краем, куда даже завоеватели не хотели заходить. Слишком мелко. Почему же европейцы в итоге возвысились? Сыграли роль несколько факторов. Монархи сумели избавиться от феодализма и прийти к централизации. Отсутствие централизации в Западной Европе создало условия для конкуренции. Чума, при всей своей разрушительности, переформатировала социальную структуру. Книгопечатание и массовое образование сделали возможным распространение знаний. После падения Константинополя Европа оказалась окончательно отрезанной от традиционных торговых путей. И решила проложить свои — с Христофором Колумбом. Последние 500 лет Европа становилась главным актором на мировой арене. Началась эпоха Великих географических открытий. Испания, Португалия, Англия, Франция и Нидерланды боролись за контроль над ресурсами и рынками сбыта. Капитализм в чистом виде. В Америке и Австралии европейцы быстро подчинили местное население. Но Китай и Индия с их тысячелетними цивилизациями сопротивлялись. Шелковый путь не умер, он просто перестал нуждаться в Европе. Зачем менять сухопутные торговые точки на морские?
Европейцы терпеливо свозили горы золота и серебра из неизведанных земель и торговали выгоднее привычных партнеров. На протяжении XV–XVI веков они общались с африканцами, индийцами, китайцами и арабами как с равными — что постепенно лишало тех конкурентных преимуществ и вгоняло в стагнацию. Зачем развивать флот, если европейцы сами приплывут? К XIX веку европейцы перестали стесняться. Британцы ввозили в Китай опиум, устраняли империи в Индии, относились к Турции как к полуколонии. Наука, в отличие от религии, не давала ответа на вопрос «зачем нам жить». Ей на смену начали приходить идеологии: либерализм, коммунизм, фашизм. Идеологии легко сменить — не нужно веры и ритуалов. Нужно только согласиться. XX век стал пиком имперских и идеологических разборок Европы — две мировые войны. Он показал, как опасно уходить в некоторые научные теории. Он подарил вакцины, антибиотики, атомную энергию, радио, телевидение, интернет и гражданскую авиацию. Мир стал тесным. Мы начали заглядываться на звезды. И это не конец. Мы живем не в конце истории — самое большее, где-то в ее середине» (TIMEFRAME). Это – то, что касается истории человечества. А теперь история про его небольшую часть – про Россию — «Как Россия перехватила византийское наследие и стала новым третьим Римом» (Код Нации). «Вы когда-нибудь видели человека, который стоит на пожаре, держит в руках ведро воды, но вместо того, чтобы тушить, начинает спорить, какой рукой правильнее лить? Вот вам вся Византийская империя в последние годы ее жизни. Тысячелетняя держава, гордая наследница Рима, превратилась в нервного старика, который боится собственной тени. А вокруг — турки. Молодые, злые, голодные. Им плевать на догматы веры и красоту древних храмов. Им нужна добыча. И добыча эта называется Константинополь. Город, который когда-то заставлял трепетать варваров, теперь сам дрожал при каждом слухе о приближении османских отрядов. Стены — да, мощные. Но за стенами — пустота. Ни войска, ни денег, ни надежды. Только бесконечные споры, как правильно креститься и какой святой главнее. И в этом агонизирующем театре абсурда главную роль сыграла не военная хитрость султана Мехмеда, а неповоротливость и гордыня самих греков. Пока византийцы раскланивались перед папой римским и боялись потерять «чистоту веры», на далеком северо-востоке медленно, но уверенно вставала новая сила. Московское княжество. Иван Третий, который взойдет на престол через девять лет после падения Царьграда, позже построит свой Кремль из красного кирпича, выстроит государство железной рукой и создаст новую идеологию. А пока, в 1453-м, в Москве правил его слепой отец Василий Темный. И даже он прекрасно знал о бедах ромеев. В Москве понимали: турки наступают, казна греков пуста, наемники бегут при первой перестрелке. И что? Русские князья не собирались бросать свои дружины под стены Босфора. У них были свои резоны. Во-первых, дорога дальняя и опасная. Пока дойдешь — половина войска разбежится или замерзнет. Во-вторых, а что им там, в Константинополе, дадут? Благословение? Спасибо, у самих своих патриархов хватает. Деньги? Так у греков их нет. Земли? А кто ее отдаст?
Была и третья, самая циничная причина. Московские правители понимали: если Византия рухнет, то ее место как центра православного мира автоматически освободится. И занять это место сможет только тот, кто остался в стороне, не испачкался в униатской грязи и не разменял веру на сиюминутную выгоду. То есть Москва. Поэтому они не мешали грекам умирать. Они просто ждали. Как терпеливые наследники у постели богатого, но очень вредного дядюшки. Отчаявшись, византийский император сделал то, чего раньше боялся как огня. Он пошел на унию с католиками. Формально — объединение церквей. По сути — признать папу римского главой, если не над всем христианским миром, то хотя бы над греческим. За это обещали корабли, солдат, деньги. И в 1439 году во Флоренции подписали договор. Греки скрепя сердце согласились на все католические догматы. Папа пообещал помочь. И что же? Помощь пришла? Как бы не так. Папа прислал несколько сотен арбалетчиков и пару галер. А турки привели армию в сто пятьдесят тысяч человек и огромный флот. Разница — как между щелчком по носу и ударом молота. Но самое страшное даже не это. Греческий народ взвыл. «Продали веру!» — кричали на улицах. — «Лучше турецкая чалма, чем папская тиара!» В городе началась настоящая гражданская война в миниатюре. Сторонники унии и ее противники проклинали друг друга, пока турецкие пушки готовились к последнему залпу. Один известный византийский полководец Лука Нотарас — человек, кстати, богатый и влиятельный — заявил открыто: «Лучше увидеть в городе турецкий тюрбан, чем латинскую митру». Ох, как же потом ему пришлось пожалеть об этих словах. Потому что, когда турки ворвались в город, они надели тюрбаны не только на головы, но и на копья — вместе с головами тех, кто еще недавно так лихо рассуждал о чистоте веры. И вот наступает апрель 1453 года. Султан Мехмед Второй, двадцатиоднолетний юнец (ему только что стукнул двадцать один), но уже безжалостный и умный, расставляет пушки. Самую огромную — «Базилику» — отлил венгерский инженер Урбан. Тот самый, который сначала предлагал свои услуги грекам, но у византийцев не нашлось денег на нормальную плату. Урбан обиделся и ушел к туркам. И отлил им такую пушку, что стены Константинополя, выдержавшие сотни осад, начали рассыпаться, как песочные замки. Император Константин Одиннадцатый Палеолог понимает: все. Швах. Он собирает последний совет. Вокруг — похудевшие, оборванные военачальники, патриарх, несколько знатных вельмож. Тишина. Слышно, как за стеной гремят турецкие барабаны. И тут кто-то из советников — может, сам патриарх, может, какой-то царедворец — бросает фразу: — Ваше величество, а что, если послать гонцов к московитам? Говорят, их князь нынче силен, строит новые стены. Может, успеют?
Император Константин устало трет переносицу. Ему за сорок, он давно не спит, под глазами мешки, как у торговца на базаре. Он смотрит на патриарха. Тот вздыхает, гладит длинную бороду. — Поздно, базилевс, — голос патриарха звучит как приговор. — Они далеко. Москва — это не Венеция, за месяц не дойти. Да и согласятся ли? Они нам не наемники. Они не продаются за серебро. Они ждут своего часа. — Чего ждут? — император уже знает ответ, но хочет услышать. — Того, что мы рухнем, — патриарх разводит руками. — Они тогда скажут, что истинное царство перешло к ним, а мы — лишь прошлое. И станут великими. А мы будем их жалкой легендой, пылью под ногами. Император закрывает глаза. Он понимает. Он всегда понимал, что русские — народ терпеливый и расчетливый. Они не лезут в драку, если можно подождать и забрать все без боя. Не кровью — так славой. Не мечом — так словом. — Глупцы мы, — шепчет Константин. — Надо было лет десять назад с ними брататься. Дочку какую сосватать. Помощь выпросить. А теперь… теперь только смерть нам осталась. Совет заканчивается ничем. Гонцов не посылают. Потому что действительно поздно. Да и стыдно. Какая Москва? Они же там, на севере, пьют мед, кланяются иконам и думают, что они — свет истинной веры. А здесь — конец света. 29 мая 1453 года — дата, которую греки поминают как самый черный день в своей истории. С утра пораньше турки пошли на приступ. Волна за волной. Янычары — отборные рабы султана — лезли на стены, не обращая внимания на потери. Защитников было всего несколько тысяч. Семь тысяч, если быть точным. Против ста пятидесяти тысяч. Шансов — ноль. Император Константин сражался как простой воин. Он снял все знаки отличия, надел доспехи и бросился в самую гущу. Его видели в последний момент — он рубился с турками у ворот Святого Романа. Потом — пропал. Тело так и не нашли. Позже ходили легенды, что он превратился в мраморного стража и спит где-то под землей, чтобы проснуться, когда греки снова станут нуждаться в царе. Красивая сказка. Но на деле — просто груда трупов, дым и кровь. Турки ворвались в город. Три дня грабежа, насилия, резни. Собор Святой Софии, этот шедевр мировой архитектуры, превратился в мечеть. Христианские святыни разбили, осквернили или вывезли. Патриарха — того самого, кто на совете сказал «поздно», — турки в первые же часы схватили и либо убили, либо продали в рабство. Точных сведений нет. Да и кто бы их записывал, когда сам город полыхал. Лука Нотарас, умник, который желал лучше видеть тюрбан, чем папскую митру, получил сполна. Султан Мехмед приказал казнить его и всю его семью. Перед смертью Нотарас, говорят, просил пощадить хотя бы сыновей. Султан велел убить сначала мальчиков на глазах у отца, а потом и самого отца. Вот такая получилась «лучше турецкая чалма».
Когда весть о падении Царьграда достигла Москвы, там не стали рвать на себе волосы. Никто не кинулся собирать крестовый поход. Потому что московские политики — а к тому времени это уже были политики, а не просто князья — трезво оценили ситуацию. Да, жалко братьев по вере. Да, турки — это плохо. Но что мы можем сделать? Воевать с османами на их территории? Самоубийство. А вот переварить наследство Византии — это можно. И начинается тихая, но уверенная кампания. Иван Третий женится на Софье Палеолог — племяннице последнего императора. Ее привозят в Москву, и вместе с ней приезжают византийские обычаи, герб — двуглавый орел — и даже идея о том, что московский государь теперь не просто князь, а наследник цезарей. Свадьба состоялась в 1472 году, спустя почти двадцать лет после падения. Не сразу. Не в горячке. А обдуманно, с расчетом. В Москве постепенно начинают переосмысливать свою роль. Позже, уже при сыне Ивана Третьего, появляется теория «Москва — третий Рим». Ее сформулировал монах Филофей в своих письмах в начале XVI века. Звучало примерно так: «Два Рима пали (старый Рим и Константинополь), третий стоит, а четвертому не бывать». Красиво, гордо и очень удобно. Потому что теперь русские цари получали божественное право на власть. Не от папы, не от султана — от самого Господа. И никто уже не мог оспорить этого статуса. Греки же остались с носом. Те, кто выжил, десятилетиями жили под турецким сапогом. Многие бежали в Италию, на Русь, в другие страны. Те, кто остался, постепенно превращались в бесправный народ внутри чужой империи. Их церковь сохранилась, но под строгим контролем султана. Патриарх Константинопольский теперь назначался турками и был скорее чиновником по делам христиан, чем духовным пастырем. Так кто же все-таки виноват в том, что русские не пришли? Виноваты сами греки. И точка. Не турки, не папа римский, не католики проклятые. Греки. Потому что у них была прекрасная возможность позвать на помощь самую быстрорастущую православную державу. Но они не позвали. Или позвали слишком поздно. Или позвали так, что русские просто не успели бы собраться. Главная ошибка византийцев — их невероятная гордыня и недоверие ко всем, кто не говорит по-гречески. Для них московит был полуварваром, недавно вылезшим из берлоги. «Зачем нам их помощь? У нас своя цивилизация, своя философия, своя кухня. А русские… ну, русские пусть себе молятся в своем углу». Это высокомерие и погубило империю. Второй момент — патологическая неспособность к быстрым решениям. Византийцы могли годами обсуждать, сколько ангелов помещается на кончике иглы, но когда нужно было принять решение о военной помощи за пять минут — они начинали новый философский диспут. Пока спорили — турки брали крепость за крепостью.
Третий момент — предательство своей же веры ради сомнительных союзов. Уния с католиками настроила против императора собственный народ. А народ не пошел защищать «униатского царя». Люди предпочли сдаться туркам, чем воевать за государя, который поклонился папе. Ирония в том, что, когда пришли турки, они не спросили, подписал ли кто унию или нет. Рубили всех. И православных священников, и униатов, и простых горожан, которые просто хотели жить. Спрашиваете, пожалели ли греки, что не позвали русских? О да. И не раз. В течение следующих ста лет они постоянно слали посольства в Москву с мольбами о помощи. «Придите, православные братья, освободите нас от ига неверных!» Но Москва к тому времени уже стала великой державой. У нее были свои войны с Литвой, с Польшей, потом со Швецией. Ей было не до далекой Турции. Да и зачем рисковать армией ради тех, кто когда-то кичился своей древностью и не захотел вовремя попросить о помощи? Иван Грозный, внук Ивана Третьего, даже собирался идти походом на Казань и Астрахань — но не на Константинополь. Потому что Босфор далеко, а Казань — рядом. И потом, в XVI веке уже было ясно: Константинополь не вернуть. Турки слишком сильны. Так что греки остались под османами до XIX века, когда уже другие державы — Англия, Франция, Россия при Николае Первом и Александре Втором — начали по кусочкам выгрызать у турок Балканы. Но даже тогда, в XIX веке, когда русские войска подходили к стенам турецкой столицы — в 1829 и 1878 годах — они не стали брать Константинополь. Останавливались. Потому что политика. Европа не дала. Но если бы греки в 1453 году проявили чуть больше ума, если бы послали гонцов в Москву не тогда, когда пушки уже гремели, а лет за десять до этого — история могла бы повернуться иначе. Кто знает, может быть, объединенное русско-византийское войско отбросило бы турок. Может быть, Константинополь остался бы христианским. Может быть, Софья Палеолог вышла бы замуж за Ивана Третьего не в опустевший город, а в пышный и живой Царьград. Но история не знает сослагательного наклонения. Мораль сей грустной истории для тех, кто любит делать выводы. А мораль — простая. Не гордись, когда тонешь. Не жди, когда подожгут твой дом, чтобы звать пожарных. И не думай, что те, кто живут далеко, обязаны бросать все и мчаться к тебе на помощь только потому, что вы одной веры. Вера — это важно, но спасают все-таки не крестным знамением, а вовремя подоспевшими полками. А для этого нужно вовремя признать, что ты слаб, и попросить о помощи, не жонглируя высокими понятиями.
Греки не признали. И проиграли все. А Москва, напротив, признала свою силу и свою роль. И выиграла идею, которая жила потом четыреста лет, вплоть до Петра Первого, который сказал: «Хватит нам третьего Рима, пора делать империю по-своему». Но это уже другая история» (Код Нации). Однако, несмотря ни на что, Москва до сих пор остается Третьим Римом, «и четвертого не бывать». В чем же дело? А вот, в чем. Как ни крути, но греки были самым коллективистским народом из всех западных народов, однако, по меркам русских людей, они так и остались ИНДИВИДУАЛИСТАМИ. И построенная ими империя была лишь чуть-чуть «более коллективистской копией» всех остальных западных «островных империй», и не сумела трансформироваться в настоящую «континентальную империю». Именно это обстоятельство (отсутствие Веры в непогрешимость власти и непобедимость своего народа) и привело Византию к гибели, а вовсе не их спесивость (данное качество как раз и является одним из следствий крайнего индивидуализма). Кстати, такая трансформация могла бы случиться еще и с немецким народом при Гитлере, если бы тот был верен подписанному им пакту о ненападении на СССР. Однако этого не случилось, и опять всему виной — западный индивидуализм, проявляющийся, в том числе, и в виде несговорчивости и спесивости западной власти. К слову сказать, сегодняшний «Европейский сад» грешит той же самой «спесивостью», которая наблюдалась и у византийцев в пятнадцатом веке, и у немцев – в двадцатом. Из чего автор этого сайта делает лишь один вывод по поводу Западного мира: «А Вы, друзья, как ни садитесь, но в музыканты не годитесь. Волк, даже в овечьей шкуре, остается волком».