Что такое «бандитский индивидуальный капитализм» — 2
«ВОПРОСЫ ПОТРЕБЛЕНИЯ: СОВЕТСКОГО И «ВООБЩЕ»…» (Вазген Авагян). «Народ давно подметил: чем дольше нет СССР, тем страшнее в нем становится голод, острее дефицит и ужаснее репрессии. Год от года они возрастают и возрастают, и единственная проблема для бурной фантазии их сочинителей – то, что сам интерес к истории, как и ко всякому знанию, в капиталистическом гетто падает. Люди ничего не хотят читать, ничего не хотят знать – в том числе и то, как «страшно было жить» полвека назад… Людям сейчас страшно. Сегодня. Им, извините, пофиг. Не то, чтобы они не верили страшным сказкам, ловили бы врунов на нестыковках… Но они просто уже теряют способность реагировать на любые истории. — То, что Сталин пятикратно расстрелял всех жителей Земли – очень может быть! Но как мне гневное осуждение Сталина сегодня поможет не окочуриться? — спрашивает обычно обыватель. И, понимая, что платить за праведный гнев на «Совок» ему никто не намерен – отходит от темы: «каждому дню довольно своих забот». У потребления (как у темы для размышлений) есть два измерения: — Научно-оптимальный уровень. — Сравнительно-исторический. Научно-оптимальный существует в мире идей, это идеальное измерение. Сидят ученые-диетологи, социологи, медики, и вычисляют: сколько желательно для организма кушать мяса, яиц, рыбы, сколько квадратных метров жилья оптимальны для человека, и т.п. Тут очень важно отметить, что научно-оптимальное измерение ставит в неудобное положение западную пропаганду. Потому что если мы говорим про оптимальное (для организма, физиологической сущности) потребление, то оно ведь имеет не только нижнюю, но и верхнюю планку. О мясе мы говорим или о хлебе, о мясе или рыбе, о чем угодно – наука, сказав, что нехорошо недоедать, тут же добавит, что и переедать тоже не комильфо. Это отсылает нас к идее: а хорошо бы достичь определенного уровня, и на нем успокоиться, стабилизировав его, гарантировав для всех! Как говорят в рекламе – «прикрепила и забыла»… А чего волноваться: отлаженная система даст что нужно, сколько нужно, в положенное время. От таких мыслей совсем недалеко уже до апологетики Госплана… Рассуждения про оптимальное количество и качество потребляемых продуктов – теоретические. Ученый вычисляет сколько нужно. А вопрос сколько имеется на данный момент – другой. И здесь нам помогает сравнительно-исторический анализ. Он ведется не от какой-то умозрительной оптимальности, а от земли: сколько материальная реальность может предоставить? Может быть, меньше оптимальной, научно-выверенной нормы, но больше, чем у окружающих народов.
А раз так, то, значит, страна прогрессивна, движется в правильном направлении, хотя еще и не достигла рубежей оптимального потребления. Потребление в СССР очень неплохо выглядит как с первой, так и со второй точек зрения. Оно удовлетворяло основные объективные потребности каждого гражданина, и оно же сравнительно-исторически выигрывает у подавляющего большинства «сравнительных аналогов». Но откуда же тогда взялось (в том числе и у нас с вами, читатель?) ощущение дефицита, неудовлетворенности, недовольства снабжением, которое ведь, согласитесь, не является антисоветской фикцией? Ларчик открывается просто… Так вот, про ларчик! Рассмотрим две ситуации. 1. Вас отправляют в санаторий, заранее подробно расписав, что вам там должны предоставить. Пропитавшись этими ожиданиями, вы радостный приезжаете на место, и убеждаетесь: нет того, сего, пятого, десятого, ИЗ ОБЕЩАННОГО ВАМ перед поездкой. Иначе говоря, направляющая сторона нарушила уговор, описала ваши возможности в санатории ЛУЧШЕ, чем в реальности. И вы, естественно, сердиты: а как иначе?! Обещали и то, и это, а в итоге того половина, а этого и вовсе только треть, обманули, насвистели! 2. Вас отправляют на каторгу, ничего вам заранее не обещая. На все ваши вопросы отвечают: «там, на месте увидишь». В страхе и трепете вы приезжаете, куда посланы, под конвоем, ждете самого страшного – и вдруг: неплохой ужин с дороги, довольно уютная кровать, вместо камеры – комната почти гостиничного типа и т.п. Любое, даже самое мелкое и примитивное благо в такой ситуации воспринимается как великое счастье! Потому что вам заранее никто ничего не обещал, вы до смерти напуганы новым местом, и любое удобство на нем – вызывает восторг… О чем я говорю? О правосознании. Или отсутствии оного. Существует принципиальная разница между системой, которая считает своим долгом человеку чего-то гарантировать, и системой, которая никаких гарантий никому не дает. В первом случае система, нарушающая свои же обещания, по причинам, может быть, уважительным, а может и нет (в СССР было и так, и так) – воспринимается обманщицей, ее ругают и осуждают. Во втором случае – за что ругать? В чем вас обманули?! Вас честно сразу предупредили, что даже ваше простое банальное выживание – под большим вопросом. Может так случится, что вы «не впишитесь в рынок» — и тогда за вас никто не впишется. Вы просто исчезнете, «аки обры». Посему очень хорошо вписаться в рынок хоть как-нибудь. Хоть тушкой, хоть чучелком… Поймите, когда мы говорим об отсутствии товарного дефицита в рыночной экономике – мы же не говорим, что в ней всем всего хватает!
Это же надо быть полным безумцем, чтобы такое говорить! Разумеется, не хватает (с материальной точки зрения, вещественной) очень многим и очень многого. Зачастую самого необходимого. И зачастую большинству населения. Речь при отсутствии товарного дефицита о том, что этому большинству, которому остро не хватает самых необходимых материальных благ – никто ничего и не обещал. И никаких прав требовать себе, возместить нехватки, у этого большинства нет. А, следовательно, и возмущаться нечем (да и опасно – можешь последнего лишиться). Советская система: тебе положена обувь, ты имеешь на нее право – но, «так получилось» — ее вот сейчас и здесь нет. Рыночная: обувь есть, ее полно – просто на тебя при ее производстве не рассчитывали. Обувь (или жилье, или авто, или что угодно) сама по себе, а ты сам по себе. Есть возможность взять – счастливчик. Нет возможности – твои проблемы, а не государства и общества, не правовой системы, которые тебе никаких «зуб даю» гарантий в роддоме не выписывали. А сказали только одно: будешь жить, как получится, если у тебя вообще как-нибудь получится… Так какими правами ты можешь «трясти в парткоме» при таком подходе? Вот и дефицита нет! Не потому, что тебе всего хватает, а наоборот: у тебя нет права ни на что, даже на то, что ты имеешь, и если ты что-то имеешь, то это твоя личная удача, а не всеобщий закон! Иначе (более научно) говоря, в советской системе существовал разрыв между правом на потребление и возможностью потребления. Как говорилось в популярной советской сатире: — Скажите, я имею право… — Имеете. — Но вы же не дослушали! Я имею право на… — Имеете! — Тогда, значит, я могу… — Не можете. Этот разрыв очень неудобен для любой власти, хотя он и является важнейшим признаком развитого правосознания. Что он отражает? Разницу между двумя мирами: материальным и идеальным. Устанавливается умозрительно некий идеал, который существует в фантазии, в воображении, в проекте – независимо от текущей материальной реальности. После того, как идеал установлен, обрел силу нравственного и даже юридического закона – происходит сверка его с окружающими материальными реалиями. И эта сверка редко дает удовлетворительные результаты! Ибо одно дело заявить – «каждый имеет право на вкусную и здоровую пищу в достаточном количестве», и совсем другое дело – реализовать эту правовую норму «в материи». То есть право ты – с этим не спорят – имеешь. А вот самой пищи пока нет, и когда появится – точно сказать не могут… Разумеется, всякая власть хочет, ради своего удобства, этот разрыв между правовым идеалом и лопоухой реальностью отменить. И советская — тоже, не придумав ничего лучше, сделала в итоге «отмену». Это ведь очень удобно, когда не нужно материальную реальность догонять до заявленного идеала, а наоборот: опустить идеал к уровню имеющейся реальности. Перейти к простой, крайне удобной (для любой власти) тавтологии: что есть – то и есть, а чего нет, на нет и суда нет.
Но развитое правосознание, идеализм так не могут! Ведь что такое первичность идеального и вторичность материального? Это когда, например, дома или корабля в материальной реальности еще нет, а на чертеже, в плане они уже имеются. И формальная линейная логика на это скажет: перед нами пример вранья! Очковтирательства! Никакого дома на этом пустыре нет – а они его нарисовали и ведут себя так, словно он вот-вот появится. Вот когда появится (сам собой) – тогда и поговорим! Тогда и будете его в свои чертежи перерисовывать с натуры. Это и есть разница между плановой и рыночной экономикой, между социализмом и капитализмом. Плановый социализм создает идеальный мир будущего сперва только в своем воображении. Он вначале рисует эскиз на бумажке, вводит права человека на то, чего еще нет в наличии. Расчет на то, что права будут давить на реальность, и в итоге множества претензий правообладателей то, чего сейчас нет – в какой-то момент появится и в материальной версии, воплотится в материальную реальность. У капитализма, как у кальки материализма в экономике – все ровным счетом наоборот. Нечто выросло – мы его и делим. Мы не производство подтягиваем до идеальных потребностей, а потребности снижаем под наличное производство, приговаривая – «по одежке протягивай ножки». При таком (прямо скажем, унылом) подходе – счастья массам никакого и оптимизма исторического неоткуда сыскать. Что дают, то и жрите, что есть – тем и богаты, а чего нет – того и нет, и незачем о нем думать, смуту в головы вносить… Зато такой подход очень удобен и выгоден власти (любой). Это как сделать физкультурнику подвижный турник: не ты подтягиваешься, не ты тянешься вверх, а планка под тебя спускается. Любое количество подтягиваний на таком турнике – не проблема! Хорошо власти, от которой ничего, сверх реальности, не требуют! А если она еще чего-нибудь найдет подарить – так и вовсе благодарностями засыплют! Мы ничего от тебя не ждали (в смысле, хорошего), а ты взяла нам и куль муки выдала! Ох, матушка, до чего ж ты добра! А вообразите себе, как неказисто положение власти при развитом правосознании общества! Права выше крыши, надо прыгать выше лба. Не сделаешь – накажут и обругают. Даже если изловчишься и сделаешь – процедят «это твои обязанности», за это, мол, тебе зарплату дают, и не более того. Народ с правами все время недоволен. Он все время убежден, что ему чего-то недодали и недоплатили. И — поскольку «все же записано», все на бумаге с печатями — чаще всего такой «народ с правами» не ошибается и не капризничает. Народ без прав – всегда доволен любой подачке, именно потому, что она внеплановая, заранее не оглашенная.
И никакого парадокса тут, как сперва кажется – на самом деле нет. Ничего людям не обещайте, никуда их не ведите, ничего для них не делайте – и эта холодная отстраненность защитит вас от попреков лучше, чем самое старательное выполнение обязанностей, предписанных правосознанием. Ибо закон можно нарушить только когда он есть. А если закона нет – то и нарушать нечего…» (Вазген Авагян, экономист, команда ЭиМ). А вот еще одна статья Авагяна, примерно на ту же тему – «О капитализме: теория «масла на ломте» (или *овна на лопате, если кому-то так понятнее)». «Капитализм — это не просто экономическая система, это особая логика и система стимулов. Мы часто объясняем его пороки жадностью или злым умыслом богатых, но на самом деле, причина куда глубже и прозаичнее. Чтобы наглядно это продемонстрировать, рассмотрим следующую мысленную модель, которую мы условно называем теорией «масла на ломте» (или, для большей наглядности, «… на лопате»). Исходная данность: модель «масло на ломте». Представим воображаемый ломоть хлеба, на который нанесен слой масла толщиной ровно в 1 мм. Это наша стартовая точка, некая условная данность. Задача поставлена простая — увеличить слой масла в два раза, то есть сделать его не 1 мм, а 2 мм. Как этого можно достичь? Перед нами — два совершенно разных пути: 1. Путь созидания (позитивная сумма): Взять и добавить новую массу масла. Приобрести его где-то или произвести самостоятельно столько же, сколько у нас уже есть. Тогда общая масса масла увеличится в два раза, и ломоть будет равномерно покрыт заветным 2-миллиметровым слоем. 2. Путь перераспределения (нулевая сумма): Не создавать новое масло, а просто сгрести все существующее к одному краю. В этом случае на одной половине ломтя окажется слой в 2 мм, а на другой — не останется вообще ничего. Мы все прекрасно понимаем, насколько второй вариант ущербен с точки зрения интересов общества в целом. Перераспределение не создает нового богатства, а лишь усугубляет неравенство, оставляя одну часть «ломтя» ни с чем. Но давайте посмотрим на эту ситуацию не с высоты общечеловеческих ценностей, а с позиции «человека экономического» — частного собственника, который отвечает не за весь мир, а исключительно за свой собственный «домен». Как вы думаете, какой из вариантов он выберет? «Проклятие» первого пути: почему выгодно не создавать, а перераспределять? На первый взгляд, первый, созидательный путь выглядит предпочтительнее — ведь он ведет к общему процветанию. Однако для отдельного капиталиста он оборачивается чередой проблем. Чтобы сделать слой масла толще, его нужно либо купить, либо произвести. Оба этих способа требуют затрат. В первом случае придется потратить деньги на покупку, во втором — вложить ресурсы и усилия в маслобойку. И то, и другое «дорого, затратно… или же трудно, напряжно».
Второй же путь, путь простого перераспределения («сгребания»), не требует никаких дополнительных денег или титанических усилий. Единственная работа — это физическое действие «скрести к своему краю», что несравнимо легче, чем производство новой продукции. Как верно подмечено в исходном посыле: «хотя теоретически и можно увеличить массу масла, чтобы уровень благосостояния у всех вырос в 2 раза, проще обобрать одних и сволочить все блага другим». На этом месте обычно звучит стандартный контраргумент: «Но ведь при капитализме можно производить больше, и все будут богатеть!» Однако здесь мы сталкиваемся с самым сильным ограничителем — рыночной конкуренцией. Именно здесь в игру вступает главный антагонист нашего повествования — рыночная конкуренция. Предположим, что какой-то предприниматель все же решил выбрать созидательный путь. Он начинает производить больше масла, неся при этом повышенные издержки (на оборудование, сырье, рабочую силу). В это же время его конкурент выбирает второй, «паразитический» путь. Конкурент не создает новое масло, а использует свои ресурсы для «сгребания» существующего (лоббизм в свою пользу, использование административного ресурса, банальное ограбление слабых). Затраты второго конкурента минимальны, а значит, в рыночной гонке он оказывается в выигрышном положении. У него больше свободных средств для дальнейшего расширения и доминирования. В результате, предприниматель, пытающийся «одарить всех», с высокой вероятностью разорится. Рынок, через безжалостный механизм конкуренции, «наказывает» созидателя и «награждает» перераспределителя. Как верно отмечает экономист Вазген Авагян, «капитализм и захоти всех одарить — не сможет, это затратнее, много затратнее, чем все сгребать в угол». Капитализм в этой модели не просто позволяет перераспределение, он его требует. Более того, он подталкивает к тому, чтобы «сгребать» масло, даже если оно уже и так есть у тебя, — просто чтобы его не сгреб сосед. В контексте нашего мысленного эксперимента это означает, что попытка пойти по первому пути и честно заработать каждый дополнительный миллиметр масла — это путь бедности и банкротства. Единственный способ «преуспеть» в этой логике — забыть о создании и сосредоточиться на перераспределении, то есть считать и присваивать чужие деньги (или масло). Таким образом, теория «масла на ломте» демонстрирует, что системный порок капитализма — это порочный круг рыночных стимулов. Он не просто позволяет одним быть богаче других, а буквально вынуждает конкурентов жертвовать долгосрочным процветанием всех (увеличение массы масла) ради краткосрочной выгоды отдельных. И это не их свободный выбор, а приговор, который им зачитывает суровый судья – выпавший им жребий родиться и жить при капитализме» (Вазген Авагян, экономист, команда ЭиМ).
А вот, как об «индивидуальном капитализме» пишет Михаил Кунцев – «Из танковой гусеницы»: метаморфоз капитализма». «В биологии есть чудо — метаморфоз бабочки. Гусеница плетет кокон, растворяется в нем почти без остатка, чтобы затем явиться миру в образе крылатого, легкого, прекрасного существа. Это символ обновления, усложнения, восхождения. Метаморфоз капитализма выглядит иначе. Вот его стадии: Первая стадия. Вначале есть много-много всего, кроме гангстеров. Вторая стадия. Все это множество постепенно оказывается под контролем и господством гангстеров. Третья стадия: нет ничего и никого, кроме гангстеров. Этот процесс лучше всего сравнить с тем, как вы заталкиваете пышную ветку с десятками боковых отростков в узкое, как щель, отверстие. По мере продвижения все боковые ветви с хрустом обламываются. Остается один голый, прямой черенок. Только он один и способен пролезть в эту дыру. Капитализм — это и есть такая дыра. Она называется «гангстерская норма прибыли». В нее не проходит: — длинная промышленная кооперация, — забота о будущих поколениях, — сложное искусство, не приносящее денег, — наука, которая не обещает патента на убийство, — социальная солидарность, и, как учит Евангелие, даже верблюд. Но Евангелие скромно. На самом деле в «игольное ушко» капитализма не пролезает почти все, что делает жизнь жизнью. В нем остается место только для одного: голого интереса, вооруженной охраны и короткого поводка, на котором держат все общество. А ведь от этой системы ждали чуда. Расцвета производств, наук, искусств, «благорастворения воздусей». Либералы прошлого взахлеб обещали, что стоит только освободить рынок — и человечество воспарит. Капитализм будет кормить, одевать, лечить и просвещать. 17 июня 1992 года Борис Ельцин выступил в конгрессе США и заявил о победе над «коммунистическим идолом, который сеял повсюду на Земле социальную рознь, вражду и беспримерную жестокость и наводил страх на человеческое сообщество». Что же мы видим сегодня? Вечер, Вашингтон, парадный ужин Ассоциации корреспондентов Белого дома в отеле Washington Hilton. Больше 2600 гостей. Элита. Президент США Дональд Трамп и члены его администрации. Звучат выстрелы. Люди бросаются к выходам, прячутся под столы. Президента эвакуируют. Стрелявший — задержан (по некоторым данным — убит). Здание оцеплено. Обратите внимание: эти люди десятилетиями терроризировали весь мир. Все континенты. Они бомбили Югославию, Ирак, Ливию, Сирию. Они душили санкциями целые страны. Они научились превращать любую чужую территорию в стрельбище.
Но они не могут защитить даже самих себя в месте собственной элитной тусовки. Гусеница съедает свой хвост. В процессе «совершенствования» (точнее сказать, неизбежного метаморфоза, двигаясь из собственной куколки под влиянием своего генетического кода) капитализм пережевывает сам себя. Гангстеры, которых он породил как самый эффективный инструмент перераспределения, теперь не могут договориться между собой. Их внутренние войны становятся все кровавее и все более публичными. Эвакуация президента с собственного ужина под выстрелами — это не сбой системы. Это ее штатный режим. Просто раньше этот режим работал на чужих улицах, а теперь — на своих. Капитализм в его чистой, «идеальной» форме, то есть конечной точки его метаморфоза, заложенной в него программы самораскрытия — это не общество всеобщего благоденствия. Это общество, где остались только гангстеры. Без сложных листьев, без ветвей, без тени. Голый черенок. Который вот-вот сломается сам собой» (Михаил Кунцев, команда ЭиМ). Другими словами, Кунцев повторяет авторскую мысль о том, что все «простые люди» в условиях их существования в рамках «индивидуального капитализма» постепенно, но неизбежно, превращаются в «рядовых бандитов». Почему это происходит? А потому, что все их «изначальные права» со временем ОТМЕНЯЮТСЯ. А как это происходит, описывает Виктор Ханов в своей статье – «Права человека: как Запад их отменяет». «В современном политическом дискурсе понятие «прав человека» стало синонимом западной демократии. Западные политики и СМИ привыкли выступать в роли строгих учителей, указывая остальному миру, как следует соблюдать права и свободы. Однако если отбросить риторику и посмотреть на суть процесса, становится очевидна парадоксальная вещь: сам Запад системно и последовательно отменяет права человека, разрушая саму их архитектуру. Чтобы понять глубину этого кризиса, необходимо вернуться к первоначальной природе прав человека. Традиционно они существовали в двух взаимодополняющих видах: вмененные и заявительные. Вмененные права — это то, что дано человеку фактом его существования в культуре. Это высеченные на скрижалях заповеди: «не убий», «не укради», «почитай отца и мать». Они не требуют от личности активных действий. Человек здесь выступает не субъектом политической борьбы, а объектом защиты со стороны традиции, привычки веков и религиозного нравственного закона. Эти права защищают человека автоматически, как щит, который не нужно держать в руках. Это фундамент, на котором веками стояли цивилизации: от Рима до Российской империи. Заявительные права — это надстройка. Они появились тогда, когда стало ясно, что одного только традиционного уклада недостаточно для защиты от злоупотреблений властью. Здесь человек сам становится активной силой. Он выдвигает претензии, требует, голосует, выбирает или переизбирает не справившегося управленца. Выборы, референдумы, митинги, суды присяжных — все это инструменты заявительного права, позволяющие гражданину влиять на свою судьбу.
Идеальная модель — двойная защита. Традиционные ценности не дают скатиться в хаос и вседозволенность, а демократические процедуры (заявительные права) не позволяют бюрократии или олигархии закостенеть в безответственности. Запад сегодня отменяет оба эти контура защиты. Причем делает это хитро: одно разрушает посредством другого, а затем добивает остатки. Как отменяют заявительные права: фальсификация воли. В основе классического либерализма лежал принцип: источником власти является народ, выраженный через голосование. Но что делать, если народ голосует «неправильно»? Запад нашел простой ответ — отменить результаты. Возьмем яркий пример, не связанный напрямую с «русской угрозой», чтобы исключить пропагандистские интерпретации. Греческий референдум 5 июля 2015 года. Греческое правительство Алексиса Ципраса вынесло на всенародное голосование вопрос об условиях кредитного соглашения с ЕС и МВФ (еврогруппой). Греки, уставшие от политики жесткой экономии («затягивания поясов»), закрытия предприятий и обнищания, взяли и проголосовали. «НЕТ» (то есть отказ от кабальных условий ЕС) набрало 61,3% голосов. Это было чистое, демократическое волеизъявление нации. Реакция Запада? Мгновенная и циничная. Лидеры Евросоюза, включая главу Еврокомиссии Жан-Клода Юнкера и канцлера Германии Ангелу Меркель, действовали по лекалам «управляемой демократии». Результат референдума был объявлен «нелегитимным» на том основании, что «народ не понял вопроса». Греции были предъявлены ультиматумы еще более жесткие, чем до голосования. По сути, волеизъявление 61% граждан было публично растоптано. Ципрасу пришлось капитулировать и подписать еще более унизительные условия. Это не исключение — это метод. Другой, еще более кровавый пример — полная отмена любых заявительных прав на Украине. Как может выразить свою волю украинец, живущий в Донбассе, против политики киевского режима? Ему просто отказывают в праве голоса. С 2014 года миллионы жителей юго-востока страны были исключены из избирательного процесса. Выборы на Украине проходят без людей, с которыми власть воюет из артиллерии. А что делать несчастному заложнику террористической реальности, который хочет выразить свое отношение к ставленнику Запада — кровавому клоуну Зеленскому? Ничего. Запад объявил его «пророссийским сепаратистом» — и тем самым аннулировал его право голоса, его заявительные права как гражданина. Выборы там, где они еще формально проходят (США, Франция, Германия), все чаще напоминают шоу с двумя заранее одобренными кандидатами. Если же кто-то неугодный побеждает, тут же в ход идут уголовные дела, импичменты или объявление результатов «вмешательством России». Заявительное право человека сведено к нулю.
Человек снова стал подданным, но только не монарха, а безликой глобальной корпорации. Человек Запада — раб денег без прав (что точно, и очевидно), и к тому же раб сатанинской деструктивной секты (очень на то похоже, все об этом говорит). Лишив человека возможности влиять на власть через выборы (или сделав выборы фикцией), Запад нанес удар по второму рубежу защиты — по сакральным традиционным ценностям. То, что раньше считалось аксиомой, закрепленной тысячелетиями религиозных и культурных норм, сегодня объявляется «токсичным», «расистским» или «гомофобным». «Не убий» теперь не работает, если речь идет об абортах на поздних сроках или об эвтаназии в странах Бенилюкса. Запад легализовал право умерщвления себе подобных там, где это выгодно или удобно. Традиционная семья (союз мужчины и женщины) объявлена пережитком прошлого. Вводится система, где гендер — это конструкт, а биологический пол можно менять по желанию, в том числе у несовершеннолетних, без согласия родителей. Тем самым отменяется право ребенка на здоровую психику во имя абстрактной «свободы взрослых». Заповедь «почитай отца и мать» заменяется концепцией, где государство забирает детей у традиционных семей за «патриархальные взгляды» и отдает в однополые пары или под опеку трансгендеров. Фактически Запад уничтожил те поведенческие архетипы, которые защищали человека задолго до появления парламентов и конституций. В результате человек оказался голым — ни демократических щитов (ибо выборы — фарс), ни моральных скрижалей (ибо традиция — мракобесие). Кратко, для памяти: сакральные права человека — когда ты недоволен тем, что делают с ДРУГИМ человеком, потому что с детства воспитан, что так поступать с человеком нельзя. Заявительные права — когда ты недоволен тем, что делают С ТОБОЙ, и выступаешь с протестом, и имеешь для этого протеста инструменты в виде деминституций. Вывод: деградация до состояния «биоробота». Мы наблюдаем исторический парадокс. Запад, который громче всех кричит о правах человека, первым довел их до полного разрушения. Демократические (заявительные) права проституированы в свою противоположность — они нужны лишь для того, чтобы легитимировать волю элит, а когда народ выражает реальную волю (как греки), элиты просто бьют по рукам. Традиционные (вмененные) права объявлены вне закона под лозунгом «прогресса». Человеку больше не гарантируется защита ни по факту рождения, ни по факту гражданства. Он не субъект права, а объект манипуляций. Его роль сводится к функции: потреблять, голосовать за «правильного» кандидата (или не голосовать вовсе — так даже спокойнее) и не роптать.
Именно поэтому сегодня Россия и другие страны, отстаивающие суверенитет, бросают Западу исторический вызов. Они напоминают, что права человека не могут существовать без традиции (как фундамента) и без реальной возможности гражданина сказать властям «нет» (как механизма контроля). Запад же, отменив и то, и другое, превратил западного человека в юридически незащищенного и дезориентированного индивида, у которого нет ни прошлого, ни будущего — только токсичное настоящее» (Виктор Ханов, команда ЭиМ). А главным виновником такого поворота дел послужил «крайний индивидуализм» коллективного сознания западных жителей. Как тут не вспомнить крылатую фразу, приписываемую греческому философу Сократу: «Каждый народ достоин своего правителя». Сюда можно добавить только одно: «Потому, что народ верит ему». А когда народ перестает верить, он превращается в толпу «неорганизованных бандитов», в которой «каждый за себя», но «все вместе». Увы и ах, но в наше переломное время данное обстоятельство стало доминирующим во всем западном мире, однако, слава Богу, пока еще не достигло своего апогея в остальном не западном мире. В чем же причина такой разницы? На взгляд автора этого сайта, причина простая – западные жители (из-за отсутствия схожих мыслей) практически полностью лишились своего коллективного сознания, а стало быть, и его управления. А их властная элита не чувствует себя составной часть народа и окончательно плюнула на свою «управляющую миссию» (ее представители «зарабатывают деньги», а не управляют народом). Ну а не западные народы спасает только их коллективное сознание, которое они еще не окончательно утратили. Хотя сказать, что все такие народы ЕДИНЫ, автор тоже не может (у него «язык не поворачивается»). Тем не менее, со «сплоченностью народа» у нас на порядок лучше, чем на Западе. И после объявления СВО на Украине («горячей фазы» мировой войны с Западом) коллективное сознание русских людей вообще «полностью выздоровело». Хотя многие читатели наверняка не согласятся с автором, и это понятно – война не нужна ни одному народу, а вот отдельным представителям властной элиты – очень даже может быть. По этому поводу, у русских есть поговорка: «Кому — война, а кому — мать родна». А если главным занятием властной элиты является «зарабатывание денег», то война является одной из самых прибыльных работ. Откуда следует только один правильный вывод – война в условиях «индивидуального капитализма» является непременным и обязательным следствием его устройства. На этом и закончим.