О крайностях в человеческом сознании
И начнем мы эту главу со статьи Николая Выхина — «Притча о двух таксистах и утопизм Чернышевского». «Притча о двух таксистах (основанная, кстати сказать, на реальных событиях) такова: в некоем аэропорту случился теракт. Пламя, паника, истерика людей. Чтобы выбраться из зоны поражения, люди готовы платить таксисту и 60, и 80 тысяч рублей за одну поездку – лишь бы вывез. И один таксист обрадовался: ну вот он, мой шанс заработать много влегкую! А другой решил для себя: слово «такси» от слова «такса», я не буду брать за поездку сверх установленной таксы. Цена за километр фиксирована – ее я и спрашиваю с пассажиров. Таксу они мне заплатить обязаны, а сверх того я не имею права с них вымогать… Это притча показывает фундаментальную разницу между капитализмом и социализмом. Умному человеку нетрудно увидеть, что ОБЕ логики ведут в тупик. Если человек готов пользоваться чужой бедой ради собственной выгоды, и так будет делать каждый человек – то нет никаких сомнений, что общество скатится в ад. Цивилизации нужен особый тип человека, который согласен смириться с собственными неудобствами (хоть до какой-то степени), чтобы дать выжить другим людям. Но что нужно взамен? Непременно нужно, чтобы и другие тоже согласились смириться с некоторыми собственными неудобствами ради удобства этого человека. А иначе получится дурак, и умирающий дурак, без шансов выжить: он взвалил к себе на горб всю тяжесть человечества, и погиб под нею. Если он соблюдает закон по отношению к другим, а другие по отношению к нему не намерены соблюдать закона, то судьба его предрешена. И она печальна. Закон устойчив, конъюнктура переменчива. Жизнь постоянно ставит нас перед выбором: следовать устойчивому закону, или же воспользоваться подвернувшейся возможностью. И вот тут мы приходим к главному: правосознание не может быть индивидуальным! Или оно коллективное, общинное, распространяется на всех – и строго наказывает тех, кто отказывается подчиняться; или же его просто нет. А точнее, оно есть, как «вещь в себе». Как некое абстрактное представление о недостижимом в фантазии человека. В нашей притче о таксисте, таксист, отказавшийся пользоваться чужой бедой, подвернувшейся ему под руку (Фортуна подфартила, Удача улыбнулась) – непременно столкнется с тем, что другие его бедой охотно воспользуются. И среди них, может быть, окажутся и его пассажиры, которых он отказался обобрать в трудный для них жизненный момент. Потому невозможно требовать правосознания только от себя, и нелепо требовать его от отдельно взятого человека.
Роман Чернышевского «Что делать?» вдохновил очень многих людей в царской России. Очень многие попытались организовать мастерские по образцу, описанному в романе. Ни у кого ничего не получилось, потому что нельзя сохранить мед, не предотвратив попадание в мед дегтя. Или бочку меда надо хранить строго отдельно от ложки дегтя. Или же не будет никакого меда. Собственно, и сегодня антикоммунисты любят подначивать леваков рассуждениями типа: «у нас свободное общество, создайте свою общину, и покажите этим буржуям, как правильно вести дела! А то вы только на чужое зариться горазды!» Но невозможно же одним запретить пользоваться конъюнктурой, а другим оставить полное право ею пользоваться в удобный момент! Это как устроить двустороннее движение на дороге с односторонним движением, ничем, кроме катастрофы это закончиться не может. Понимая это, мы переходим к более фундаментальной проблеме: пограничной зоне между зоологией и религией (идеологией). Биологическое существование, условно обозначенное нами как «зоология» все состоит из борьбы за существование. Животное не ставит, да и не может поставить перед собой вопроса – зачем оно живет? Инстинкт самосохранения заложен в него извне, действует для животного непонятным образом. Максимум что может сказать инстинкт самосохранения – «жизнь должна быть». Непонятно зачем, но животное не философствует. Должна – значит должна. Когти и клыки тебе в помощь, убегай или нападай – решай по ситуации. Какой при этом окажется жизнь – сама же жизнь и покажет (теория эволюционного приспособления организма под среду, в которой среда – все, а сам организм – ничто). Отсюда биологизаторство в итоге не видит ничего, кроме борьбы за жизненное пространство, черпая в этом вдохновение у дикой, дочеловеческой живой природы, «закона джунглей». Религиозно-идеологические форматы усложняют вопрос, они предусматривают борьбу за жизненное содержание. В религии жизнь существует не сама для себя, собой и в себе, а для воплощения каких-то идеалов, которые должны ее наполнить, обязательны к присутствию в бытии. Эти идеалы можно условно обозначить «икс», «игрек», «зет» в универсальной формуле. Понятно, что буддист будет подразумевать под «иксом» и «игреком» не совсем то, что коммунист, но обоим жизнь не мила, если этих «иксов» и «игреков» вокруг них не наблюдается. Потому мы и говорим об универсальной формуле цивилизации (того, что НАД животным миром), как о борьбе за содержание жизни, предполагающей сакральную роль «икс» и «игрек», необходимость их присутствия вне, и помимо индивидуального приспособленчества и текущего выживания. Отсюда (а не само по себе) формируется правосознание.
Ведь главное отличие закона от произвола – в общеобязательности его норм. Они принудительны, вменены в обязанность, и тем отличаются от свободного выбора, который чего не хочет и не считает для себя в текущей ситуации выгодным – того и не делает, ссылаясь на свою свободу. Некоторые правоведы говорят, что «законы – это минимум добра», имея в виду прожиточный минимум цивилизации. Если добра больше, то это приветствуется, но меньше обозначенного минимума его не может быть. Если принять эту логику, и двигаться в ее русле, то и получится: по мере развития производительных сил «минимум добра» будет возрастать, потому что сможет опереться на расширенный материальный базис. То, что вчера едва-едва могли обеспечить – сегодня выдаем уже легко и с большим запасом, потому что его у нас стало физически, материально больше. Но, как и многое в жизни, это не работает в обратном порядке, то есть нельзя вывести рост правосознания из простого факта развития производства, науки и техники, образования и культуры. Потому что никто не отменял закон диалектики по имени «отрицание отрицания», и простое количественное развитие производительных сил (производства, знаний и техники) обречено прийти к соблазну самоотрицания. Вне религиозной морали производство на определенном этапе развития оборачивается антипроизводством, наука – антинаукой, а культура – антикультурой. Образование рискует стать антиобразованием, и т.п. То есть, техническое знание начинает работать не над собственным наращиванием, а над собственным подавлением и сворачиванием. Почему? Оно осознает личную и групповую выгоду своего монопольного положения, и пытается заблокировать доступ к себе всех остальных возможных носителей. Ибо если ты единственный грамотный в деревне, то у тебя высокий уровень доходов и авторитета, а если все в деревне грамотные – то грамотность уже не даст ни копейки дополнительной прибыли, ни грамма уважения. Ты вообще ничем не отличаешься от среднего уровня – за что тебе доплачивать или тебя уважать? Осознав это, образованность начинает бороться не за распространение знаний, а за распространение невежества. Вообще, в целом, Разум, при скрещивании с приоритетами капитализма (частной собственности) самым разумным находит насаждение массового безумия. Что современный капитализм нам и демонстрирует «во всей красе». Какова, например, диалектика производства болтов? Некий Петр производит болты. Он с них живет, с них зарабатывает и за них уважаем. Болты – его все. И до определённого момента он целиком погружен в производственные вопросы. Но вот некто Сидор тоже задумал производить болты. Сидор пытается научиться всему, что умеет Петр, поставить точно такое же – или даже лучше – производство. С этого момента Петр уже не столько увлечен производством болтов, сколько подавлением производства болтов в альтернативных очагах. Из друга производства Петр становится его врагом. Из производителя болтов все больше перерождается в силу, которая мешает и препятствует их производить.
Главное в капитализме, при частной собственности – не в том, что ты что-то производишь, а в том, чтобы другие не смогли бы этого производить. Если Сидор повторит путь Петра – то тем самым перечеркнет путь Петра. Успех Петра зависит от неудачи Сидора, путь Петра к успеху не в том, что Петр умеет делать болты, а в том, что Сидор не умеет их делать (или ему напрямую запрещено капиталистическим террором). Не по какой-то дурости или злобе, а в силу этой диалектики Запад делает все, чтобы законсервировать в других частях света самые дикие и архаичные отношения, чтобы вбомбить другие народы в каменный век. Причем главное орудие тут – «демократия», а бомбы – только на крайний случай, когда поссорить всех и превратить всех в воров с помощью «демократии» не получилось. Речь, разумеется, не только о коллективном Западе, но и о каждом человеке, пребывающем в борьбе за существование с другими людьми. Именно поэтому страны «колЗапада» не прочь сожрать друг друга, а внутри этих стран барыги не прочь сожрать соплеменников. «Матрешка» частного интереса раскладывается от огромной куклы геополитического бандитизма до крошечной куколки-индивидуальности, которой выгодна не только нищета в далеком Лаосе, но и нищета ближайшего соседа. Пытаясь запугать или обмануть русских или персов, американцы в то же время пытаются запугать и обманывать друг друга, каждый каждого. Солидарность банды в грабеже «третьих лиц» сменяется взаимным обворовыванием при дележе добычи. Однако же противопоставлять вопрос жизненного пространства и жизненного содержания неправильно. Ведь если гитлеровцы отвоюют у нас все жизненное пространство – наполнять «правильным» (или «неправильным») содержанием жизнь будет попросту негде! Потому катехоника – наука о сбережении цивилизации, о том, как предотвратить ее распад в мир постапокалипсиса – ставя вопрос о необходимом жизненном содержании, неизбежно ставит и вопрос державности, сбережения жизненного пространства, в котором это содержание сможет разместиться. А когда решаешь два вопроса – велик соблазн все силы отдать одному, который кажется тебе самым главным. Очень трудно удерживать в поле зрения сразу два вопроса, как «одинаково главные». Тому, кто слишком увлечен вопросами жизненного содержания, «правильности» образа жизни – можно попенять невниманием к вопросам жизненного пространства. И, разумеется, наоборот. Православие, католицизм, протестантизм, включая либерализм и коммунизм – все это ветви единой христианской цивилизации. Принципиальная разница между ними – какому из двух вопросов (жизненного пространства или жизненного содержания) они отдают приоритет, пальму первенства. При этом будем помнить, что НИКАКАЯ цивилизация не может обойтись совсем уж без вопросов содержания жизни. Если все будет сведено к борьбе животных за существование, то и останется только животный мир, никакой цивилизации, ей не за что будет зацепиться (как на современном дегенеративном Западе).
Чтобы не скатиться обратно в каменный век и ниже – цивилизация обязана ставить вопросы о необходимом жизненном содержании. Но они, как в притче о двух таксистах, будут диалектически вступать в конфликт с борьбой за личное выживание, за жизненное пространство биологической самости. Если ты насаждаешь что-то сакральное, то уже в силу сакральности этих насаждений ты их раб, а не хозяин. Успех этих сакральных насаждений становится для тебя важнее личного, собственного успеха, ты не готов ими пожертвовать даже при очевидности прямой и крупной личной выгоды. Тебе предлагают миллион за поджог библиотеки, сразу и на руки, а ты такой: — Нет, нет, что вы, там же уникальные издания, там мудрость человечества, нельзя… Или можно?! За миллион-то, сразу в руки?! Верхушка КПСС решила в удивительном единодушии, что МОЖНО И НУЖНО. Она разменяла все наследие 5 тысяч лет цивилизации, все сакралии, все святыни – на возможность лично одноразово хапнуть в ходе приватизации: «но ведь мы взяли деньги, Пью!». Если вопрос жизненного содержания (непременности наличия обязательных сакралий в окружающем быту) невозможно отделить от вопроса жизненного пространства, то вопрос жизненного пространства – можно, и легко. Это связано с тем, что закон завоевания жизненного пространства животный, он значительно старше цивилизации, он господствовал необозримо долго в «гордом одиночестве», еще до того, как появился первый проблеск чистого разума. Что уже было – то опять может случится. Как вышли мы из животного мира – тем же путем можем в него и вернуться (и уже недалеки от того). Каким образом происходит «разматывание» цивилизации обратно в дикость? Очевидно, что не в один прием, не одним актом. Если бы человек увидел конец этого пути – он бы ужаснулся и отверг саму мысль шагать по нему. Но в том-то вся хитрость озверения, что в начале пути его конца не видно! — Нет ничего страшного, если убрать «икс». — Нет ничего страшного, если убрать «игрек». — Нет ничего страшного, если убрать «зет» = Очень страшно (в сумме). Люди не понимают, что мир сакрального строится не на одной цивилизационной необходимости. Значительная часть этого мира – предупредительные знаки, которые сигнализируют о пропасти за 100, 200, 1000 метров до нее. И если ты проигнорируешь дорожный знак о том, что через 1000 метров обрыв – с тобой не случится ровным счетом ничего страшного. Дорога как шла, так и идет. Автомобиль как ехал, так и едет. Отсюда вывод: знак был ложным, он был глупым суеверием мракобесов! Вот я на него наплевал – и смотрите, ничего не случилось! То же самое случается со знаками «через 200 метров пропасть» и «через 100 метров пропасть». Дорога все та же и автомобиль идет с прежней скоростью, даже не тряхнуло его!
Но вы уже поняли, куда мы клоним: перед самой пропастью ПОЗДНО станет тормозить, затормозить уже технически не получится. Знаки ведь за километр предупреждали тебя – сбавь скорость, а лучше вообще туда не езди, там обрыв! А кто виноват, что ты все эти знаки объявил «суеверием мракобесов»?! Теперь лети до камней, и если потом врачи смогут собрать твои кости, считай, тебе повезло! Километр до обрыва Запад пролетел очень быстро, с ветерком и на огромной скорости. Не только не притормаживая, но и разгоняясь метр за метром! Та «либеральная демократия», с которой он начинал вешать нам лапшу на уши, отнюдь не лишена ВИДИМОСТИ идеалов, более того, она была набита муляжами и симуляциями высоких идеалов. Там на каждом шагу были расставлены манекены, которые в темноте или сослепу легко принять за «высокие идеалы цивилизации». По сути, та демократия, которую нам презентовали в 80-х была «оборотнем в коммунистической шкуре», она не отвергала, а наоборот, претендовала на чистоту воплощений всех идеалов коммунизма. Она сулила каждому человеку полноту защищенности и самовыражения, реализации потенциала каждого гражданина, с помощью панели управления, оказавшейся в итоге не подключенной к агрегату жизни. Знаете, в детских садах есть такие игрушечные пульты или панели? Там много кнопок, и дети их охотно нажимают, но кнопки ни к чему не подключены. Нажатием кнопки весь эффект от нее и исчерпывается. Если тебе нравится просто нажимать – то не вопрос. А если ты ждал, что от выжатой кнопки последует какая-то реакция, то тебя ждет жестокое разочарование… То же самое являет собой и красочная панель «прав и свобод многопартийной либеральной демократии». Умные люди, опробовав ее несколько раз, отбросили за бесполезность. А идиоты и доселе чего-то пытаются там нажимать – «выборы, выборы, кандидаты ***ры»… Формальный набор ценностей либеральной демократии внешне ничем не отличается от социализма и даже коммунизма. Иначе говоря, она обещает все то же самое. Другое дело, что в этой фальшивой панели управления нет никакого ОБЕСПЕЧИТЕЛЬНОГО АППАРАТА для реализации этих ценностей на практике. Это отличие закона, в классическом смысле слова «закон» от тоста. Тост желает вам доброго – а доброе слово и кошке приятно. Другое дело, что тост «за здоровье» не имеет обеспечения, он высказан, и все. Закон – гораздо более громоздкая и тяжелая, и затратная штука. Закон, ради твоего здоровья, потребовал бы обучить врачей, подогнать новейшее медицинское оборудование, обеспечить место в больнице и т.п. И даже после всего этого не факт, что будешь здоров: а ну как медицина окажется бессильной, даже сделав все, на что способна?
А тост – «будь здоров!» — и будь здоров. Развитое цивилизованное правосознание потому и не разбрасывается правами, потому и скупо на их выделение – что знает: за базар придется ответить. Записал в законе «право человека на жилище» — и придется каждому жилплощадь обеспечивать. А это и долго, и трудно, и куча недовольных в итоге – ибо хотели квартиру, а дали только комнату в коммуналке… Либеральная демократия, записывая в закон «право на жилище» — тостует, не более того. Имеет в виду, что у тебя есть право купить жилье по рыночным ценам, если есть деньги. От такого права ни жарко, ни холодно. Оно что есть – что его нет. Если мы говорим о реальном правосознании – то за каждым правом должен стоять аппарат обеспечения, хорошо вооруженный и полномочный. Это он, с маузером и винтовкой, явится выколачивать из общества то, что положено человеку – если общество отказывается это предоставить. А у либеральной демократии нет и тени такого аппарата. Она сказала – и дело закрыто. Долгожительство любой социалистической общины (и даже отдаленно, приблизительно, частично ее напоминающей общины) держится только на религиозности общинников не потому, что так хочется «мракобесам» из ЭиМ. Оно держится на этом, потому что ему больше не на чем держаться. Потому что регулярно, системно игнорировать выгодно для тебя лично сложившуюся конъюнктуру, и делать это долгое время – требует большой и накаленной веры в «уставное» содержание жизни, сверх и помимо технической борьбы за существование. Общество не хочет быть добрым не потому, что оно не хочет быть добрым. Оно очень даже хочет быть добрым – но только за чужой счет (что почти никогда не получается). А жизнь предлагает ему быть добрым за его собственный счет – и тут начинается «всякая херня и бесовщина». Никто не против пособий безработным или пенсий старикам. Но когда их начинают вычитать из твоего заработка… Колониализм предлагает как бы выход: давай, мы будем вычитать не из твоего заработка, а из зарплаты бедолаг в Лаосе. Они будут влачить нищенское существование, за миску риса с 14-часовым рабочим днем, а все, что они заработали – будет уходить на пособия и пенсии НАШИМ… И сперва даже работает! «Запад построил себя из материала колоний» — мудро подметил Ф. Бродель. Но потом что? У бедолаг Лаоса заработок отобрали. Его можно положить к себе в карман… А его предлагают тратить на пенсии и пособия соплеменникам… Они мне, вроде как, «свои» — в смысле сограждане… Но ведь не настолько свои, как мой карман! А почему бы отобранное у бедолаг Лаоса не положить в этот карман, зачем упускать на сторону? И не будет ли розданное соплеменникам моей упущенной прибылью?!
Либеральная демократия, начиная за здравие – обречена закончить «за упокой». Частная собственность диктует такой исход – даже если пособия твоим соплеменникам идут не за твой счет, а за счет несчастных лаосян. — Но почему соплеменникам? – спрашивает частник – Почему не мне лично?! Общество не хочет быть добрым, потому что состоит из людей – а эти люди ведут борьбу за существование. В этой борьбе право сильного оспорить некому, а права слабых никого не интересуют. Все разговоры о том, чтобы стать добрым, это общество прерывает «неопровержимым», с его точки зрения, аргументом: — Начни с себя! Но притча о двух таксистах показывает нам, что кто начнет с себя – собой и закончит. Невозможно оборудовать анклавы и островки добродетели посреди моря хищничества и надувательства. Даже такой большой «остров», как СССР, больше похожий на континент, в этом мире не выжил. С одной стороны – цивилизации необходим социализм, потому что ей необходима законность. Но с другой – закон хорош, только если он закон для всех. Нет большей несправедливости, чем одних обременить законом, а других от него освободить! Если законность вводится не полностью, а частично и выборочно (как мастерские Чернышевского в окружающем их море рвачества и чистогана) – то становится лишь донором для паразита. Потому ее быстро истощают и умерщвляют. Нет ничего выгоднее для бессовестного человека, чем соседство с человеком совестливым. Когда Запад, не имеющий никакого СОБСТВЕННОГО образа будущего, терпел поражения – его тупиковость была не так заметна. Но когда он одержал безусловную и полную победу – его тупиковость стала более чем очевидна. Он не может наполнить жизнь никаким сакральным содержанием – потому что принципы несовместимы с конъюнктурой рынка. Принципы действуют все время одинаково, а конъюнктура не просто переменчива, она устраивает бесовские пляски, в своей постоянной неоднозначности (единственное, что у нее есть постоянного). Потому что бы ни было Западом сказано – оно тут же этим же самым Западом и опровергается. Образ будущего дробиться в заповеди Бухенвальда – «каждому свое». В итоге у общества не оказывается никакого содержания, никакого наполнения, кроме «рыбьего»: большие рыбы пожирают малых. С этим Запад и предлагает нам идти в будущее. В будущее, которого, с этим, очевидным образом, не существует…» (Николай Выхин, команда ЭиМ). Всем очевидно, что нам совсем не нужно, и какой путь «ведет в тупик», однако очень многим людям не совсем понятно, что нам нужно, а главное, как этого «нужного» добиться. И чтобы понять это, людям необходимо точно знать, в каком мире они живут, и какие мировые законы в нем действуют. Увы, но без осознанного общения с Мировым сознанием (этот процесс люди называют интуицией) понять сие не получится.
Интуиция же хорошо работает только у тех людей, которые освоили «синхронистическое мышление» (одновременное и синхронное мышление всеми составными частями сознания – Верой, разумом и подсознанием), коих в нашем мире не так уж и много. Ведь большинство современных людей предпочитают использовать животное «последовательное мышление» (когда информация последовательно передается из одной составной части сознания в другую), хотя нереализованная способность к «синхронистическому мышлению» есть у каждого человека. А мы с Вами, уважаемый читатель, читая опубликованные здесь материалы, не только рассуждаем о «высоких материях», но заодно и обретаем навыки «синхронистического мышления». Ведь каждый процитированный здесь автор, при написании своих статей о «высоких материях», опирается только на свою интуицию. Ну а те, кто не делает этого, сюда не попадают, а если и попадают, то в качестве отрицательного примера. Что же касается наличия в человеческой психике двух НАЧАЛ (животного – материального и человеческого – духовного), то о них знают (точнее, верят в них) даже школьники. Верят, но сильно не задумываются об этом вопросе, как, впрочем, и взрослые люди. А между тем любое отдельное сознание, присутствующее в нашем мире – голографично, и содержит в себе весь этот мир ЦЕЛИКОМ, только с разным и всегда недостаточным различением его отдельных частей. Иначе говоря, каждый человек знает о мире ВСЕ, но только не осознает этого. А мы с Вами как раз и занимаемся здесь переводом «интуитивных знаний» — в осознанные, то есть, занимаемся примерно тем же самым делом, что и разнообразные гадалки. Работа эта – трудная, причем, как при написании таких текстов, так и при их прочтении, но нужная для людей. Ибо она приводит к увеличению степени «различения» голограммы нашего мира. Но главное, что такая работа бесконечна – «век живи – век учись, дураком помрешь», и этой работой люди занимались на протяжении всего времени существования человечества. Однако «людям свойственно ошибаться», и они достаточно часто принимают свои личные придумки за интуицию. И человеческий разум разрешает это сделать, аспомним, например, геометрию Лобачевского, в которой параллельные линии пересекаются. При этом мировой закон: «Большинство всегда право, даже, когда оно неправо» — действует в нашем мире постоянно. Что и вызывает «шараханье» человеческих обществ из одной крайности в другую. Вот как, например, описывает одну из подобных крайностей (немецкий фашизм) — Ростислав Ищенко — «Нацизм и «плутократии». «Наряду с немецкими промышленниками, нацистов Гитлера финансировала американская олигархия, а информационное прикрытие, делавшее их приемлемыми для «цивилизованной общественности», обеспечивала британская расистская аристократия, взгляды которой являлись гораздо более людоедскими, чем все изобретения Гитлера.
Британцы считали неполноценными (даже не недочеловеками, а вовсе не людьми) не только представителей черной, желтой и красной рас, не только семитов, славян и представителей средиземноморской малой расы, но и «истинных арийцев», как немцев и скандинавов, так и собственные низшие классы. В британском представлении настоящими людьми были только породистые представители древних родов, способные вывести свою родословную хотя бы от соратников Вильгельма Завоевателя или первого Плантагенета – основателя «Анжуйской империи» Генриха II. Все остальные (все человечество) – просто расходный материал разной степени ценности. Эти взгляды настолько укоренились в британском обществе, что до сих пор высшая аристократия презирает всех. Обычное дворянство унижается перед высшей аристократией, но презирает остальных, буржуазия, включая крупную. С почтением относится к любому дворянству и сама старается при случае его приобрести, простой народ смотрит снизу вверх на буржуазию, при этом коренные англичане презирают шотландцев и валлийцев. Ну и все вместе они презирают ирландцев, а также, отдельно, тех, кто не живет на острове. Доли презрения должны аккуратно соблюдаться: европейцам, жителям континента, свои: скандинавам и немцам поменьше, французам, испанцам, итальянцам побольше, восточноевропейцам – самая большая. Своя доля презрения к жителям бывших британских колоний, побольше к гражданам государств, которые были не британскими колониями, самая большая в отношении тех стран, которые лежат за пределами Европы, но колониями не являлись. Даже американским родственникам у британцев отмерена их доля презрения. К ним относятся, как к неразумным, сбившимся с пути младшим братьям – что-то вроде брата-наркомана, алкоголика или уголовника, но богатым и везучим, что заставляет англичан смотреть сквозь пальцы на их абсолютное неумение вести себя в приличном обществе. Конечно, ни один рядовой англичанин не исповедует подобных взглядов публично. Более того, они обидятся, если им сказать, что таковы их ценности. Это именно глубинное подсознательное расслоение общественных групп, унаследованное от далеких предков, впитанное с молоком матери и действующее незаметно для самих носителей данного «вируса». Тем не менее, англичане – единственные европейцы, поддерживающие групповую сегрегацию на бытовом уровне. Сознательно или подсознательно, но они даже селятся в районах, соответствующих их статусу. Если статус меняется – надо менять район. У американцев, как у «младших непутевых братьев» есть нечто подобное, но соблюдается не так строго. В США соседи будут с вами общаться, независимо от вашего статуса – нашли возможность поселиться в данном районе и ладно. В Британии, если вы не аристократ, можете купить себе десять замков, но в соответствующем обществе вас не примут, разве что кто-то очень уважаемый порекомендует, и то не факт, что к нему прислушаются.
Древние социальные стены, надежно отделяют разные слои обществ друг от друга, а аристократию от всех остальных. Гитлер кожей ощущал это презрение спонсоров. В свою очередь он платил британцам и американцам презрением понявшего свою силу плебея к беспомощным без него патрициям, называя американское и британское общественное устройство плутократией. Надо сказать, что определение предельно точное: англосаксонская политическая традиция предполагает, что обман «недолюдей» (включая собственных граждан из низших социальных слоев, не говоря уже о представителях других наций, рас и цивилизаций) не является предосудительным. Если же преступление, совершенное против них, принесло пользу Британии в лице ее высшего класса, то это и не преступление вовсе, а подвиг. В тридцатые годы ХХ века все эти британско-американские особенности были более ярко выражены, чем сейчас, когда даже британская традиция понемногу размывается смертельной для Европы миграционной политикой. Поэтому к концу 30-х – началу 40-х, Гитлер, поначалу искренне считавший, что не только он, но и его англо-американские партнеры стремятся к соглашению о разделе сфер интересов и влияния на планете, осознал, что его просто используют, никто с ним не собирается договариваться. С этого момента «западные плутократии» стали для него не менее ненавистными противниками, чем СССР. В дальнейшем Гитлер планировал опору только на собственные, включая захваченные, ресурсы, а запланированные (после захвата островов) репрессии против англичан должны были по объему превысить те, которым подверглись поляки. В общем, «арийская дружба» не сложилась. Гитлеровские маргиналы в рамках своего «арийского единства» собирались оказаться на равных с американскими «старыми семьями» и британской родовой аристократией, и будучи крайне недовольны тем, что им отводится лишь роль ударного инструмента (расходного материала), решили доказать «плутократам», что могут и без них управлять миром. В свою очередь «плутократы», ошалев от такой наглости тех, кто должен был быть счастлив, что его взяли на службу «в приличный дом», сочли необходимым примерно наказать наглецов, показав всему миру, что любой, выступивший против них, закончит плохо. Неизвестно, чем закончилось бы их противостояние, если бы Гитлер не бросился на СССР, но англосаксам повезло – германский нацистский режим сломался, не выдержав перегрузки войны со всем миром. История никого ничему не учит и вот уже нацистский режим Зеленского, начинавший как западный прокси в войне с Россией, предъявляет претензии США, поскольку те защищают свои национальные интересы, а не интересы режима Зеленского.
Украинский фюрер в интервью европейской прессе жестко критикует Трампа и США в целом, за то, что Украина получает оружия и денег меньше, чем требуют ее руководители, а также за то, что Трамп пытался заставить Зеленского подписать с Россией мирное соглашение. Дубинка в очередной раз обиделась на бандита за то, что он недостаточно ее ценит и бережет. Между тем, у бандита таких дубинок – целый лес, у него не хватает собственного здоровья и умения пользоваться дубинкой, чтобы ограбить намеченную жертву. А так-то этому куску дерева все равно одна дорога – рано или поздно, отработав свое, пойдет в костер, чтобы хозяин мог пообедать. Зеленский, в отличие от Гитлера, опирается на поддержку ЕС и Британии. Но зато у него наблюдается полное отсутствие собственного ресурса, который у Гитлера был основной опорой. Кроме того, в ЕС отсутствует единство по большинству внешнеполитических проблем. А идея безусловной поддержки Украины теряет популярность не только у континентальных политиков, постепенно даже англичане начинают испытывать сомнения в способности Киева решить нужную им задачу – связать Россию боями до полной готовности Британии с союзниками к новому формату противостояния с Москвой на Балтике и в северных морях. Впрочем, все это не мешает украинским нацистам испытывать уверенность в своей неуязвимости и во всецелой зависимости от них Запада. Они уверены в том, что Запад никуда не денется и пойдет с ними до конца. Зеленский смог добиться того, что стал полностью ассоциироваться с Украиной, настолько же полно, насколько Гитлер ассоциировался с рейхом. Разница лишь в том, что Германия родилась много раньше гитлеровского рейха и, хоть и с большим трудом, и с огромными потерями, но смогла после Гитлера восстановить германскую нацию и германскую государственность на новой основе. У Украины же нет иного опыта, кроме построения нацистского государства, каковое достигло своего апогея именно при Зеленском и, во многом, его усилиями. Поэтому и будущего у нее нет» (Ростислав Ищенко). Увы, но все человеческие сообщества, построенные одним только разумом, весьма недолговечны, вспомним тот же Советский социализм. Казалось бы, он должен был получиться «вечным», но этого не случилось, по той простой причине, что в нем не было ДУШИ. А на одной логике далеко не уедешь, хотя и ее полное отсутствие приведет к тому же результату. Короче говоря, и здесь людям приходится искать «золотую середину».