О свободе
«Цивилизация прав и биосфера свободы» (Николай Выхин). «В дикой природе, особенно до человека и без человека, вопрос освобождения не стоит по двум причинам. — Во-первых, потому что свобода в животном мире безгранична, обладает абсолютной полнотой, и увеличивать ее некуда (можно только уменьшать). — Во-вторых, потому что она там никакого счастья не дает и никому радости не приносит. «Инстинкт свободы», свойственный любому живому существу, обладающему хотя бы зачатками мышления – возникает на грани личного выживания и борьбы за существование. Суть его – в неподчиняемости ничему, кроме собственных интересов особи, как бы она их ни понимала. При тотальной борьбе за существование, «войне всех против всех» — иначе и нельзя. Если подчинишься чему-то кроме собственной индивидуальной выгоды (в том виде, в каком ее понимаешь) – то будешь сожран. Ужасы подселения паразитов в мозг, например, гусениц, доказывают, что тело не выживет, если будет подчиняться чему-то, кроме собственной воли и собственного мозга. Потому животные, не сдерживаемые никакими «административными барьерами» или «моральными предрассудками» нападают, когда им это кажется выгодным, убегают, когда им это кажется выгодным, едят то, что им кажется вкусным. И делают то, чего сочтут для себя нужным, ни с кем (кроме инстинктов) не советуясь. Животные сами себя кормят, лечат, защищают, как умеют – у них нет, не только полиции и судов, но нет и школ с больницами. Но миллионы лет такой жизни привели к тому, что «инстинкт свободы» стал инструментом в войне всех против всех, не только оружием животной самозащиты, но и оружием взаимного уничтожения. Причем не только межвидового, но и внутривидового (внутривидовая конкуренция самая жесткая и тотальная). Потому нужно понимать: Желание жить, И право на жизнь — Разные вещи. Желание жить вытекает их инстинкта самосохранения. Оно не включает в себя вопросов выживания других. Право на жизнь – это сложное юридическое понятие, стремящееся к сложному балансу «меня не убивают/я не убиваю». Причем одно обусловлено другим. На инстинктах такого баланса не построишь. В дикой природе выживание особи либо напрямую связано с убийством другой особи (жизнь хищника – в смерти его жертв), либо между ними нет связи, балансировки, совмещения. Право на жизнь, требующее взаимного сохранения жизней – возникло из потребностей Коллективного Разума, для которого люди – носители и передатчики. И количество людей, и качество коммуникации между ними (стремление к тому, чтобы они не врали друг другу, а для этого они не должны враждовать) имеет для Коллективного Разума большое значение.
Потому и сотворен цивилизацией сложный, юридический, и, надо отметить, противоречащий нравам биосферы, баланс «я не убиваю/меня не убивают», когда желание жить ставится в зависимость от готовности сохранять жизни другим людям. Это не есть в простом и банальном смысле «жизнелюбие» — потому что в простом и банальном смысле любовь к жизни подразумевает только обустройство СОБСТВЕННОЙ жизни, и зачастую – жертвуя для этого жизнями других людей. Право на жизнь, поставленное как высший приоритет прав человека (без него все права человека очевидным образом теряют смысл) – вступает в конфликт, и конфликт неустранимый (антагонизм) с материально-ресурсными экономическими интересами человека. Ограниченность ресурсов, ограниченность материальных благ, проблемы в их распределении приводят к соблазну «сокращения едоков». По формуле, весьма простой и арифметической: «если бы мне не пришлось делиться с тем, тем, и вон тем (они бы куда-нибудь исчезли) – мне бы досталось значительно больше материальных благ». И там, где право на жизнь не поставлено высшим приоритетом, этот соблазн постоянно срабатывает. Уже не раз приходилось писать очень важное: идеология Свободы отрицает, в принципе, любое право. Ибо всякое право – фиксация, запрет выбирать запретное, а свобода – заключена в полноте ничем не стесняемого выбора. Но, с учетом естественно-экономического (и до конца никоим образом не устранимого, в самом лучшем случае лишь смягченного) антагонизма между людьми, как потребителями материальных благ, идеология Свободы зачастую носит смертоносный и геноцидный характер. В этом мы имели возможность лично убедиться, когда распался СССР, и погоня особей за материальными благами закономерно сопровождалась их массовым взаимным убийством. Всякое наделение – прибыль. Соответственно, всякое обделение – убыль. Полученное благо является прибылью, неполученное, или недополученное – убытком. Исходя из этого, и возникает «наделенческое» движение, которое, в рамках логики цивилизации пытается наделить всякого человека необходимыми благами, а по возможности – и всеми удовольствиями полноценной, здоровой жизни. Казалось бы, ничего лучше и светлее и не придумаешь. Однако на протяжении всей человеческой истории наделенческое движение, хоть и сформировало цивилизацию – во все века встречает очень решительное и ожесточенное сопротивление. Это связано с вышесказанным. Всякое движение за наделение человека благами, оказывается, согласно диалектике, в то же самое время и движением за обделение другого человека. Те, кто считают себя в процессе наделения обделенными, решительно выступают против, создавая драмы эпох.
Нельзя, например, наделить землей крестьян, не обделив при этом помещиков, даже при условии (весьма экзотическом), что землю крестьяне будут получать в другом месте, не за счет помещичьей латифундии. Но даже и в этом (как вы понимаете, редком) случае – у помещиков возникнет дефицит батраков, начнет возрастать стоимость рабочих рук, и т.п. Идеал латифундиста – не просто крестьянин-сосед, а безземельный крестьянин, не имеющий никаких приработков на стороне. Именно такой вариант соседства выгоднее всего экономически землевладельцу. Но понятно, что для крестьянина такой вариант – наихудший, наименее выгодный. Если наделенческое движение (для цивилизации жизненно-необходимое, чтобы все всех не съели) вывести на научный уровень, превращая в «научный социализм». Если вывести его из сферы утопий и неадекватности, то наделенческое движение предстанет в виде хозяйственного компромисса, который всем равно выгоден по той самой, диалектической, причине, что и невыгоден он всем тоже равно. Это случай, когда рубль делится на два полтинника, позволяющих сносно жить двум людям – каждый из которых неизбежно грустит о том, что на рубль жил бы привольнее и веселее. Это не только справедливое, но и достаточное суровое (особенно на первых порах) общество, в котором равные возможности для всех урезают личные возможности каждого. Жить по закону и справедливости – звучит красиво, пафосно, но на практике означает отречение от даров Удачи, от лотерейного счастья, от всех тех возможностей, которые предоставляет человеку конъюнктура, случайность. И потому на практике это ощущается совсем не так привлекательно, как в теории. Когда ты защищен законом – ты в то же время и ограничен законом. Пропуская лотерейную удачу раз за разом, с каждым разом ты все больше сердишься на существующий порядок вещей (феномен антисоветизма внутри советского общества). Так юридическое право на жизнь вступает в конфликт с биологическим желанием жить «на всю катушку», устраняя все рискованные игры, на том основании, что они могут кого-то убить. Но ведь в рискованные игры авантюристы играют не для того, чтобы кого-то (тем более себя) убить, а для того, чтобы по-крупному быстро выиграть! Защищая жизнь всякого человека настоящим образом – юридическое право на жизнь для всех переходит к «максимально консервативной» деловой стратегии, минимизируя риски для общества – минимизирует и возможность личного выигрыша. Всякий, включая и капиталистов, знает закон экономики: чем устойчивее, спокойнее и благополучнее хозяйственная жизнь, тем ниже в ней норма прибыли на вложенный капитал. Крупные состояния, которые делаются моментально – делаются в обстановке хаоса, кризиса, кровищи, потрясения всех основ и при массовых жертвах. Если же все благополучны и обеспечены, то норма прибыли стремится к минимальным значениям.
Если, к примеру, инфляции вовсе нет, то банк будет начислять (может быть) 2% годовых, но уж точно не 20 и не 40%. Для великих доходов нужны великие потрясения. Но великие потрясения вступают в резкое противоречие с правом на жизнь: одних наделяя сверх всякой меры, они других обделяют тоже безмерно, часто до смерти. Со стороны цивилизации отношение к праву человека на жизнь очень положительное: это дает возможность сохранять носителей Коллективного Разума + возможность освоения/пополнения ими этого Разума в спокойной и благоприятной для познания, любознательности обстановке. Ведь всякий понимает, что если за тобой невозбранно гоняются убийцы, то заниматься вопросами философии, астрономии или поэзии – мягко говоря, «дискомфортно». А для цивилизации что нужно? Чтобы мы именно этими вопросами и занимались! С ее точки зрения мы созданы для познания, мы инструменты сбережения и пополнения знаний Коллективного Разума. Но с точки зрения эволюционизма (и не только в радикально-дарвинистских его формах, но даже и в умеренных) отношение к праву человека на жизнь крайне отрицательное. Это право выступает «командно-административным барьером» на пути эволюции, стихийной борьбы за существование, «естественного отбора», Это формулирует общую, либерально-буржуазную претензию к праву на жизнь как врагу Свободы Личности. Марксистская идеология, запутавшись сама и роковым образом запутав других, исходила из того очевидного факта, что у «человека массы» в буржуазном обществе нет ни прав, ни свобод. А поскольку у него нет там ни того, ни другого, то поверхностно-логичным кажется ему и то, и другое предоставить. Но в объективной реальности сделать этого нельзя! Предоставление прав неизбежно обернется попранием свобод, потому что зафиксирует принудительный «выбор без выбора». Напротив, свобода, по самой сути своего понятия, дает максимально широкий выбор, а потому соблюдение любого права оказывается, мягко говоря, под вопросом. Если, к примеру, у каждого есть право на квартиру – то у того, кто строит квартиры и того, кто их распределяет, нет свободы. Они не могут не строить или не выдавать квартиры, потому что им «не хочется», или представляется лично-невыгодным. Они лишены выбора – и лишены его, пока в приоритете право человека на жилище. Из свободы невозможно вывести никакого фиксированного, гарантированного права: может быть так, или по-другому, или еще каким-то образом, всякий раз в уникальной ситуации не будет действовать обобщенный, унифицированный подход. Врач в платной больнице не то, чтобы не может лечить бесплатно (родную бабушку он, конечно, будет лечить бесплатно, если не совсем отморозок) – но он может это делать только когда ему хочется. Практика показывает, что ему этого хочется не часто – отчего свобода громоздит горы трупов: и там, где свободный рынок медицины, и там, где свободный рынок труда, и там, где свободный рынок жилья, и – словом, везде.
А нагромоздить гору трупов – это очевидный конфликт с правом человека на жизнь, если право сакрально, а не номинально-демагогическое. Ведь право на жизнь – не просто дает возможность (по желанию) сохранять жизнь ближнему, но и принуждает к этому, вменяет в обязанность, карает за уклонение. А раз так, то оно попирает свободу личности «настоящим образом», и это для свободной личности не только морально-обидно, но порой и экономически весьма затратно. Вспомним язвы советского общества – очереди и товарный дефицит, они воспринимались нами очень болезненно, хотя исходником их было соблюдение права на жизнь, выраженную в совокупности благ, закрепленных за КАЖДЫМ. А благ – чисто физически – недоставало. Сделать так, чтобы одни получали без очереди, а другие не получали вовсе – юридическое право на жизнь не дает. И оно начинает делать крайне неприятное дело – размазывать имеющиеся блага тонким слоем, чтобы всем досталось, хоть бы немного. Эта ограниченность пайка создает ощущение несвободы (недаром советскую жизнь так часто сравнивали с тюрьмой, с исправительным лагерем) – да ведь и не без оснований! Нельзя ввести реальное право на жизнь и свободу личности в одном флаконе. Одно непременно скушает другое. Ибо свобода есть беспрепятственность любого волеизъявления. Что и создает «ловушку свободы», связанную с тем, что волеизъявление и реализация воли – разные, очень разные вещи. Если, к примеру, поставить на голосование вопрос «кто хочет быть миллионером?», то, несомненно, подавляющее большинство выскажется «за». Но хотя подавляющее большинство (каждый в нем) и хочет быть миллионерами, мы же понимаем, что на самом деле миллионерами станут считанные единицы. Остальные так и останутся со своим волеизъявлением, не воплотившимся в объективно-материальной реальности. Но уже без социализма. На этом (волеизъявлении) и сыграла «перестройка» и «ельцинизм». Надеяться, что человек на вопрос «лучше быть богатым или бедным?» ответит, что бедным – я бы не стал. Но ответ на такой вопрос «богатым» — не делает богатым. Он лишь ввергает в звериную схватку за обладание богатствами, про которую заранее известно, что кто бы ни победил – подавляющее большинство ее проиграет. Ибо лотерея, в которой каждый, приобретающий билет, мечтает выиграть – дает выиграть лишь одному из миллиона! Внедрив в себя все буржуазные свободы, к тому же с лихвой (видимо, с целью расширения базы сторонников), марксизм далее, обеспечивая право на жизнь, вынужден был идти путем НАРУШЕНИЯ собственных законов о гражданских свободах. Этим он поставил себя в положение лицемерного беззаконника, настроил людей против себя, что и выстрелило в «перестройку», когда номинальные нормы о гражданских свободах попросту сделали реальными. После чего вся конструкция взорвалась: — потому что право человека на жизнь и свободу человека совместить нельзя!
Право на жизнь не исключает (и даже требует) казней для тех, кто отнимает чужие жизни. Иначе это будет на право, а тост, ни к чему не обязывающее пожелание – мол, «не убивайте друг друга, а впрочем, делайте, как хотите!». Жесткая увязка «меня не убивают только если я сам не убиваю» требует «принудиловки», немалого (особенно поначалу) насилия. Потому что экономический антагонизм в рамках внутривидовой конкуренции никто не отменял! Формула «чего получит другой – не получу я» остается даже при отмене частной собственности, потому что и общественными благами люди пользуются тоже по ней же. При последовательном соблюдении права каждого человека на жизнь, на неумертвление руками другого человека – ни о какой свободе личности речи быть не может, как и наоборот. Нелепо думать, что если всех сделать свободными, отняв дамоклов карающий меч для отступников от сакралий, то право на жизнь будет хоть в малейшей степени соблюдаться! Всеобщее право на труд сделает оплату труда для каждого «неудовлетворительной», потому что невозможно считать «удачей для себя», если получил то же самое, что и все вокруг. Что же в таком удачливого, превосходительного, завидного?! Теоретически, наверное, было бы неплохо, если бы человек, который больше других трудился, учился, умнее и талантливее других – получал бы больше других. Но ведь доходы при капитализме – вовсе не премия, выписанная оценочной комиссией (тоже далеко не всегда объективной)! Доходы при капитализме – это взятое с бою, захватным правом. И потому: 1) Больше получают вовсе не вышеозначенные люди (скорее им противоположные). 2) И получают они не просто «больше», а вообще все – так, что другим вообще ничего не остается (отчего в последние годы капитализм упорно продвигает идею «эвтаназии» для бедных, которые не без оснований считают свою жизнь хуже смерти). А самое главное, что никакого права на жизнь (кроме демагогически-декларативного, издевательского) это не оставляет! Люди в «перестройку» пошли за знаменем либеральных свобод не только потому, что инстинкт свободы есть в каждом живом существе, но еще и потому что эти свободы прямо предписывались им «ленинскими нормами», поначалу активно использовавшимися масонскими «архитекторами и прорабами перестройки». То есть люди не думали, что изменяют марксизму, они требовали именно того, что в марксизме черным по белому прописано, но не соблюдалось «вождями по нужде». Люди искренне верили, что не разрушают советскую власть, а наоборот, восстанавливают ее в первозданном виде, очищают от «тоталитарных» извращений.
В таком прискорбном заблуждении виноваты не люди, а сам марксизм, наобещавший в теории «всем сестрам по серьгам», и не объяснивший несовместимость права на жизнь и свободы личности. Свободу вы, ребята, обретете, но как звери в диком лесу – сами же потом от нее откажетесь, отдадите первому же диктатору, чтобы хоть частично выжить! Кстати, именно так и формировался капитализм, в котором у человека массы ни прав, ни свобод: — Свобода личности съела право на жизнь. — От этого горы трупов стали возрастать в геометрической прогрессии. — Тогда, испугавшись гильотин, и войны всех против всех, отказались от свободы, передав все буржуазной диктатуре. — А она прав не вернула. И человек, сперва потерявший права, под занавес потерял еще и свободу. За двумя зайцами погнался – ни одного не поймал…» (Николай Выхин, команда ЭиМ). И современная Россия построена точно по этому лекалу. Вот что по данному поводу пишет М. Безпалов (НИЦ Глобальных коммуникаций) – «5-й год СВО. Страна входит в зону смертельного риска». «Социальный взрыв и революции начинаются не на площадях, а в сердцах людей, которые видят кричащую несправедливость. Когда фронт держится на пределе человеческих сил и волонтерских сборах, а тыловая элита продолжает жить в логике «ренты и откатов» — страна входит в зону смертельного риска. Это создает в обществе опаснейшее убеждение: воровать в особо крупных размерах не просто можно, а безопасно. Это прямое приглашение к новому саботажу, который Армия может не пережить. История не прощает тех, кто игнорирует ее эхо, особенно когда это эхо звучит в унисон с ропотом в окопах и в тылу. «Где та цена, в которой есть и разум, и Отчизны честь? Где нет богатых упырей, кто не помог стране своей… И видим – для кого война, Кому, подонкам – мать родна!». А государство делает вид, что оно тут ни при чем … Это означает, что государственная машина не работает как надо. Связь пропадает. Цены растут. Приговоры звучат странно мягко… Сто лет назад все так же начиналось с дефицита и разговоров о «временных трудностях». Сначала не хватало снарядов, потом – доверия. Война постепенно превращалась в рынок, а рынок – в политику. История редко повторяется буквально. Но иногда она слишком узнаваема, чтобы делать вид, будто это совпадение. Мы действительно ничего не видим – или просто не хотим назвать происходящее своим именем? Две недели назад наши подразделения на передовой столкнулись с критической потерей связи: жидобандеровцы убедили Маска в необходимости отключить «серые» терминалы связи «Старлинк».
В условиях современного боя это означает слепоту и беспомощность. Волонтеры бросились на поиск альтернативы – некоторым спасением стали комплекты спутникового интернета «Ямал-601» от «Газпром космические системы». А рынок воюющей страны увидел в этом свою возможность. Цены взлетели по ступеням безумия: 69 000 рублей, затем 125 000, следом 179 000 и, наконец, 240 000 и даже 316 000 рублей за комплект. То, что оператор официально оценивает в 105 тысяч, в руках перекупщиков стало способом нажиться на чужой крови. И ведь так было с самого начала: война предъявляла бойцам все новые требования к выживанию, коммерсанты реагировали на спрос повышением цен, а государство делало вид, что оно тут не причем. После объявления частичной мобилизации бронежилет, который в январе 2022-го можно было купить примерно за 7 тысяч рублей, в ряде мест стоил уже 135 тысяч рублей – рост на тысячи процентов. При этом штатный общевойсковой бронежилет 6Б45 в стандартной комплектации весит порядка 8 кг, а в «штурмовой» комплектации масса может достигать 15 кг. Даже для молодого и тренированного это уже большая нагрузка, а на фронте воюют и мужчины в возрасте, отсюда постоянный спрос на более удобные варианты и готовность людей покупать облегченные модели за свой счет. С тепловизионной оптикой и прицелами проблема еще жестче: санкции, параллельный импорт и «серые» поставки удесятеряют наценки. По розничным каталогам видно, что даже «гражданские» тепловизионные прицелы предлагают в диапазоне примерно от 50-60 тысяч до 200-260 тысяч рублей и выше – это сразу крупный чек, который волонтеры вытягивают сборами. На этом фоне новости из залов судов выглядят как злая насмешка. Пока волонтеры пересчитывают собранные копейки, пытаясь угнаться за растущими ценами на все необходимое для бойцов, Московский гарнизонный военный суд выносит приговоры по делу о хищении 592 млн. рублей. Контр-адмирал Николай Коваленко, признанный виновным в краже средств на ремонт ЗРК, получает 4,5 года колонии и штраф в 500 тысяч – в тысячу раз меньше, чем украл. Но даже этого срока он не увидит, так как освобожден «по болезни». История повторяется по пугающей кальке. Вспомним Первую мировую, «снарядный голод» и кризис снабжения. За первые пять месяцев войны русская армия израсходовала около 2,5 млн. 3-дюймовых снарядов при запасе к началу примерно 4,5 млн. Потребность оценивали в 2,5 млн. выстрелов в месяц, но за весь первый квартал на фронт поступило всего около 2 млн. Война уперлась в производство и логистику. В 1915 году авральные госзакупки разгоняли производство, но не успевали за потребностью армии: выпуск 3-дюймовых снарядов подняли примерно с 80 тысяч до 240 тысяч в месяц, однако этого было недостаточно. На этом фоне росло ощущение, что кто-то «правильно устроился» на войне. Например, в связке с Путиловским обществом Невский завод по контрактам 1915 года показывал прибыль около 24% – до того момента, пока условия договоров не пересмотрели, после чего прибыль сменилась убытками.
Это именно та логика, которая бесит в войну: пока фронт требует эффективности, на военных контрактах зарабатывают на красивую жизнь. В артиллерийской промышленности работали крупные монополистические схемы с авансами по заказам. В публикациях фигурирует цифра чистой прибыли в 10 млн. рублей у одной такой группы только за 1915 год, а недостроенные заводы продолжали получать заказы. В попытке справиться с проблемами росла сеть военно-промышленных комитетов – к началу 1916 года их было 226. Общество фактически «подпирало» государство, как и сегодняшняя «волонтеризация». Когда добровольцы закрывают базовые потребности Армии в связи и расходниках, это означает, что государственная машина не работает как надо. Сегодняшние мягкие приговоры за крупные хищения в оборонной сфере усиливают ощущение кризиса и безнаказанности. Если наказание за воровство из бюджета несопоставимо с выгодой, коррупция превращается в бизнес с допустимой степенью риска, а война – в рынок. И лозунг «Своих не бросаем» начинает звучать горько и двусмысленно для тех, кто ищет тарелку для спутниковой связи за 240 тысяч рублей, пока «больные» генералы-миллионеры выходят на свободу прямо из зала суда. Главный вывод из этой ситуации прост: связь для фронта не может быть рыночным товаром. Рынок фактически ставит жизнь солдата в прямую зависимость от жадности спекулянтов. России крайне необходимо перейти к мобилизационной логике снабжения, положив конец спекуляциям на нуждах фронта. Это означает не возврат к дефициту, а жесткую фиксацию цен на критическое оборудование и создание прямых маршрутов от производителя до подразделения. Любая лишняя «прокладка» в этой цепи, накручивающая сотни процентов прибыли, должна рассматриваться не как успешный бизнес, а как враждебная деятельность. Также и вопрос наказания за хищения в оборонной сфере требует полного пересмотра. Если чиновник или офицер в условиях конфликта присваивает сотни миллионов, наказание должно быть окончательно разорительным для всего его клана. Когда судебная система позволяет фигурантам таких дел уходить от ответственности «по болезни» за мелкие штрафы, она сама подтачивает фундамент государственной безопасности. Это создает в обществе опаснейшее убеждение: воровать в особо крупных размерах не просто можно, а безопасно. Это прямое приглашение к новому саботажу, который Армия может не пережить. Аккурат про все ЭТО говорит известный киноперсонаж бандит Антибиотик: «В наше время, Сережа, можно украсть велосипед и все здоровье оставить в тюрьме. А можно воровать вагонами и все время на плаву оставаться! В «Системе» красть составы гораздо безопаснее – это я тебе конкретно говорю!» Контроль цен на товары двойного назначения – сегодня такая же часть обороны, как ПВО или РЭБ.
Государство должно отслеживать каждый комплект оборудования, проверяя, на каком этапе и по какому праву цена выросла втрое. Надо осознать уроки 1916 года: социальный взрыв и революции начинаются не на площадях, а в сердцах людей, которые видят кричащую несправедливость. Когда фронт держится на пределе человеческих сил и волонтерских сборах, а тыловая элита продолжает жить в логике «ренты и откатов», страна входит в зону смертельного риска. Одним – окопы, другим – шампанское и устрицы. Что с того? Конечный вопрос остается открытым: готовы ли мы, наконец, признать, что эффективность воюющей Армии абсолютно несовместима с рынком спекулянтов и бизнесом на крови? Невозможно строить современную оборону, когда жизненно важные инструменты связи превращаются в актив для перекупщиков, а цена на них прыгает вверх вслед за новостями в разы. Либо государство берет под жесткий контроль каждую гайку и каждую «тарелку», необходимую фронту, либо мы продолжим пассивно ждать момента, когда количество накопленных обид, ощущение бытовой неустроенности и глубокое чувство несправедливости снова превратят историческую параллель в реальную катастрофу. История не прощает тех, кто игнорирует ее эхо, особенно когда это эхо звучит в унисон с ропотом в окопах и в тылу. Пора честно ответить на самый горький вопрос текущего времени: мы воюем ради реальной Победы, сохранения будущего страны и жизней наших людей – или ради того, чтобы коррупция и дальше была допустимой издержкой, которую можно простить по состоянию здоровья?» (НИЦ Глобальных коммуникаций). Вот и выходит, что, как ни крути, но любая несправедливость – это, прежде всего, следствие наличия у того или иного человека (и, прежде всего, у представителей властной элиты) излишней свободы. А потому, чем больше свободы у таких людей, тем больше и несправедливости. И данное обстоятельство – такой же неопровержимый факт, как и описанная Выхиным связь между желанием жить и правом на жизнь. «Желание жить, и право на жизнь – это разные вещи. Желание жить вытекает их инстинкта самосохранения, и оно не включает в себя вопросов выживания других. Право на жизнь – это сложное юридическое понятие, в основе которого заложено условие: «я никого не убиваю, пока меня никто не убивают». Ведь право на жизнь подразумевает под собой и право на ее защиту. Увы, но государственное урегулирование обоих этих прав (и в первую очередь, последнего) – очень трудная задача. До сих пор люди не придумали ничего лучшего, чем «око за око». Выражение «око за око, зуб за зуб» означает принцип равного возмездия (талион) — древнее правило возмездия за преступление, согласно которому наказание должно соответствовать вреду, причиненному вследствие совершения преступления.
И это выражение встречается еще в Ветхом Завете: «а если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб». А в Новом Завете (в Нагорной проповеди) Иисус Христос противопоставляет применению принципа талиона более высокий моральный стандарт, основанный на любви и непротивлении злу, включая прощение и «подставление другой щеки». То есть, призывает к братским отношениям между людьми. Вот и выходит, что основой любого «светлого будущего» является Братство, а не уничтожение частной собственности и всевозможных классов. И справедливость возникает не тогда, когда все равны друг другу, а когда каждый человек понимает свою личную степень допустимой свободы в отношении с другими людьми. Короче говоря, коммунизм Маркса и Энгельса – это, чистой воды, недостижимая УТОПИЯ, а современный либерализм и того больше – прямой путь к НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ. Истинный же коммунизм – это, прежде всего, Братство, плюс к нему относительное равенство (чем больше обязанностей и ответственности, тем больше и прав) и допустимая свобода (не делай другим, ничего, чтобы не хотел, чтобы сделали тебе). И такой коммунизм живет и процветает на Земле с незапамятных времен в каждой нормальной отдельной семье. То есть, семья – это коммунистическая ячейка общества. При этом в каждой семье всегда присутствуют различные классы (например, родители и дети) и частная (личная) собственность, наравне с общественной (семейной собственностью). Увы, но семья – это «закрытая структура», и если внутри нее «цветут цветы» братства, относительного равенства и допустимой свободы, то в отношениях с другими такими же «закрытыми структурами» зачастую наблюдается открытая вражда. Именно это обстоятельство и не дает братским отношениям между людьми в любой отдельной семье распространиться по всему человеческому обществу. И если мы с Вами хотим построить «светлое коммунистическое общество», то первое дело, которое нам необходимо сделать, это – избавиться от причин появления вражды между различными «закрытыми структурами». Вот, собственно, и ВСЕ, что нам нужно сделать. И справиться с этим делом могут лишь СПРАВЕДЛИВЫЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ЗАКОНЫ. И для их появления совсем не нужна революция, они должны появиться вполне естественным эволюционным путем. А чтобы они все-таки появились на белый свет, нужны люди, которые пытаются их разработать (чем, собственно, по крайней мере, в том числе, мы с Вами здесь и занимаемся).