Про русский мир
И начнем мы эту главу со статьи Вазгена Авагяна — «СССР 2.0.» или работа над ошибками». «Цивилизация – непрерывно продолжающееся расширение какой-либо логики. Стремясь дать наиболее универсальную формулу, мы не говорим, какой именно логики. Той или иной, какой-либо, но обладающей: — Преемственностью. – Непрерывностью. — Логикой развития (или хотя бы расширения) того, что преемственно передают. Поэтому цивилизация создает ЭКОНОМИКУ, которую еще Аристотель отделил от ХРЕМАТИСТИКИ, простой погони за частной прибылью. Экономика цивилизации состоит из множества разных секторов. Кроме сектора высокой прибыли, в ней есть сектора низкой прибыли, а также и планово-убыточные сектора. Нужно понимать, что в нерентабельности, как таковой, или в низкой рентабельности, балансирующей «около ноля», в самих по себе взятых, нет ничего хорошего. Они хороши только и тогда, когда они включены в научно-обоснованный план развития экономики в целом, как нечто, позволяющее в долгосрочной перспективе выйти на новые цивилизационные рубежи. Потому и говорят не просто об убыточности, а о «плановой убыточности». В высокоразвитой цивилизации очень много форм деятельности, которая, взятая сама по себе, ничего, кроме убытков не показывает. Сюда относятся не только армия и правоохранительные структуры, не только спасательные службы, но и бесплатные медицина, образование, бесплатная раздача жилья нуждающимся, сфера высокой культуры, фундаментальная наука и т.п. Изначально все это рождалось из церкви, потому что храм в храмовом хозяйстве, нужды отправления культа – первое известное истории планово-убыточное экономическое предприятие. Оттого цивилизация неразрывно связана с высокой духовностью, которую нельзя ни описать, ни понять внутри и в рамках экономической терминологии. Например, дотирование сельского хозяйства – не просто социализм, это, скажем так, махровая, радикальная мера социализма. Она связана (что очевидно) с идеологией всеобщей сытости, из логики которой вытекает необходимость изобилия дешевых, всем доступных продуктов питания. Может ли сельское хозяйство обойтись без государственных дотаций? Может, и легко. Продовольствие никуда не исчезнет – просто его станет гораздо меньше, и оно станет гораздо дороже, чем сейчас. Потому что бездотационные фермеры станут в него сполна закладывать свою прибыль, стремясь к максимальной. То же самое можно сказать и о рынке жилья. Если перестать раздавать квартиры бесплатно нуждающимся в жилье, никуда не исчезнут ни дома, ни стройки. Жилье будет предоставляться, и даже без очереди – но его станет гораздо меньше, и оно станет гораздо дороже, куда менее доступным для населения (как и продукты питания без дотаций фермерам).
Потому цивилизация, заинтересованная в самосохранении и развитии – не только формирует в рамках логики своей ключевой идеи (скажем грубо – «сверхидеи») планово-убыточные сектора экономики, но и постоянно расширяет их. Она исходит из того, что нужны не только высокооплачиваемые спортсмены, но и то поле, тот стадион, на котором они играют. Тот, кто ежедневно чинит стадион – получает, разумеется, меньше именитого футболиста, и куда менее знаменит, и куда менее обласкан общественным почтением. Но если не чинить поле для игры – в итоге станет невозможна и сама игра, какими бы ловкими ни были футболисты в команде: они себе ноги переломают! Таким образом, сектора высокой прибыли – это как бы матч с ревущими трибунами, пик эмоций и блеска, а то, что делается между матчами на стадионе (включая и многолетнюю подготовку будущих чемпионов в спортивных школах) – малозаметное, будничное и скучное, планово-убыточное действие. Стадион без игроков никакой прибыли не принесет – билеты продают на матчи, а не на пустое поле. Но игроки без стадиона окажутся, в итоге, в безысходном положении. Именно так и работает экономика цивилизации, именно этим она отличается от грубой и животной хрематистики… Человек так устроен, что в состоянии свободы он не будет делать то, что ему неприятно. В экономике свободный человек ориентируется на максимальную частную прибыль, а громадные, подъедающие прибыль до минимальной, отчисления на планово-убыточную инфраструктуру общественного бытия для него неприятны. Если речь идет о деспотии – то деспотия заставляет человека делать неприятные ему, но необходимые для прогресса всего вида, дела и отчисления. Надо понимать, что это почти всегда делается со слезами, соплями, а порой и кровью со стороны отдельно взятого человека. Он не хочет – а его заставляют. А уклониться он не может, потому что несвободен. Впрочем, бывают и дегенеративные деспотии, которые мучают человека просто так, в режиме безумия. Однако если нам повезло, и над нами прогрессивная тирания, которая мучает нас не ради пустого садизма, а ради великих свершений – это не значит, что мы избавлены от мучительства властей! Для этого у прогрессивных тираний припасено много утешительных поговорок, чья древность показывает и древность самой проблемы: «не для радости живут, а для совести», «любишь кататься – люби и саночки возить», «делу время, потехе час» и т.п. Известна армейская поговорка: «нет такого слова «не хочу», а есть такое слово «надо», многим набившая оскомину за годы военной службы. Есть ее аналог в сфере культуры – «искусство требует жертв». Равно как и «люби искусство в себе, а не себя в искусстве», и т.п.
Суть сводится всегда к тому, что многие дела делать очень не хочется – но необходимо, чтобы мир не развалился. Даже если ты очень ответственный человек, и взялся их делать без палки надсмотрщика, как бы по собственной воле – они не перестают от этого быть для тебя неприятными. «Атланты держат небо на каменных плечах» — даже если их никто не заставляет, им все равно тяжело его держать… Отсюда мы понимаем всю инстинктивно-манящую, но цивилизационно-деструктивную идею «свободы человеческой личности». С одной стороны, идея свободы очень привлекательна – особенно для человека усталого, заскучавшего в буднях без праздников (для того, кстати, и придуманы «дни-исключения», праздники и выходные). С другой стороны, включи манящий режим «вечного отпуска» — и ничего не станет. Идею свободы личности проституировали и гнуснейшим образом использовали творцы «перестроек» и «майданов», и доселе пытаются использовать в том же проституированном виде. Суть майдана в том, что человеку, принужденному делать что-то необходимое, социально-важное, внушают, что оно вовсе не важно, и вполне себе обходимо. Его ввергают (мы хорошо это помним по «перестройке») в состояние кислородного опьянения, патологической эйфории вседозволенности, слома «тирании». Школьнику говорят, что не нужно учиться и слушаться учителей – школьника это очень радует, потому что он устал. Рабочему говорят, что не нужно работать в полную смену (и вообще не нужно) – и рабочего это очень услаждает, потому что он устал. Воину внушают, что вовсе не нужно нести службу согласно присяге, «штыки в землю» — и воину это тоже, как вы понимаете, на инстинктивном уровне очень лакомо. Ну, сами посудите: то ты вскакивал, ни свет, ни заря, по команде – а то никто не смеет тобой командовать, и ты спишь до полудня. Если хочешь. А не хочешь – так в шашки играешь… Но нетрудно догадаться, что опьянение свободой в «перестройке» (и ее версии – «майдане», «цветной революции») – патологическое, наркотической природы. Оно ненадолго – но чем дольше продолжается, тем страшнее, смертоноснее похмелье и кровавая блевота с этого опьянения. Человек не хочет делать то, что ему неприятно – в итоге остается без того, что ему необходимо. С огромным трудом отлаженные цивилизацией продуктопроводы разрушаются с веселым гиканьем пьяной толпы погромщиков и расточителей. В животной среде животному ведь никто ничего не гарантирует, кроме абсолютной свободы его личности! Никто не станет класть дикому (оно же свободное) животному корма в кормушку, никто не станет подыскивать и утеплять ему логово, никто не станет вмешиваться, если его убивают и расчленяют хищники. Хочешь полной свободы – ступай в джунгли, и живи там, на равных условиях с тиграми и волками!
Потому что животные «не парятся» с плановым хозяйством, и через это избавлены от принуждения к неприятным, но необходимым (в рамках цивилизации) делам. Вы скажете: но ведь когда их жрут – им это неприятно? На это ответ либералов: ну, так убегай, кто тебе мешает? Вы скажете: когда они околевают от голода, им это дискомфортно? Либералы ответят: ну, так ищи еду, кто тебе мешает?! Вон, белки, натаскают полное дупло орехов – так что и кроме белок есть там, кому поживиться! Или пчелы столько меда приносят, что еще и пчеловоду хватает полакомиться! Над белкой нет никакой деспотии, тирании, принудиловки никакой, административных барьеров над ней никаких! Если белка ворует орешки из запасов другой белки, за ней не явится лесная полиция, ее не потащат в суд, в котором могут быть злоупотребления правом.Ведь злоупотребления (коррупция) могут быть только при НАЛИЧИИ права! А нет никакого права – нет и никаких его нарушений… Нельзя переступить черту, которой нет, которая не нарисована! У А.Леонидова в замечательном его романе «Апологет» есть великолепное разделение проблем социализма и капитализма. Проблемы есть и там, и там – пишет автор. Но проблемы социализма относительны – в том смысле, что временны, и представляют из себя ошибку системы. Как если бы ставили цель лечить человека, но лечили неправильно, и он помер. Это очень прискорбно – но ведь цели убить у лекарей не было… Проблемы же капитализма абсолютны – они не являются ошибкой системы, и потому внутри системы не могут быть ни временными, ни устранимыми. Если мрачный итог (например, бихевиористское зомбирование человека) – не ошибка, то невозможна внутри системы и «работа над ошибками», по той простой ошибке, что никто и не ошибся! Система свой инфернальный итоге не стремиться, ни сном ни духом, устранять! Если была цель убить, и в итоге убили, то нет никакой неадекватности средств цели, нет никакого промаха, никакой досадной погрешности. Леонидов, со свойственной ему грубоватой резкостью, но очень метко назвал коммунистов «лохами», а капиталистов «чудовищами». «Лох» сталкивается с тем, чего не задумывал, не желал, а «чудовище» — вполне последовательно делает свое дело, полностью отдавая себе отчет, что и зачем делает. В сущности, фундаментальной основой «работы над ошибками» в рамках проекта «СССР 2.0.» является трезвое и твердое понимание вышеизложенного. Овладение Общей теорией цивилизации и прикладными ее теориями по отраслям. Понимание того, что «социализм» — не ад, и не кремовый торт, а имеющее четкую формулу явление: — Разумная деятельность человека, очищенная от лжи. Понять это легче, чем кажется!
Для начала, чего удивительного, коли деятельность неразумна при отсутствии разума? Но вот он появляется в форме «традиционной» науки, суть которой не просто точный, умный расчет, но при этом еще и общеполезный расчет. «Традиционная» наука, неразрывно связанная с системообразующим культом, обязана рассчитать не только умно и точно, но и так, чтобы от этого всем стало лучше, а не только отдельно взятому умнику. «Просто наука» таких ограничений не имеет. Потому и производит из себя вместо социализма капитализм. Который, суть есть – научность, разумность, рациональность спаянные, скрещенные с лживостью, хитростью, личной заинтересованностью, пристрастной ангажированностью знатока. Никто, в здравом уме и твердой памяти, не рискнет назвать крупных капиталистов «глупыми», «неучами» и т.п. Более того, умнее этих людей, всех остальных сумевших обхитрить, обвести вокруг пальца – видимо, и нет в данном обществе! Но, хоть эти люди, с технической точки зрения, САМЫЕ УМНЫЕ – спрашивать у них, как обустроить общество, страну, жизнь, прогресс – не только бессмысленно, но и летально-вредно. Потому что любой их ответ даст им выигрыш, а тому, кто спрашивает – проигрыш. Склонная к лживости разумность дает ответы великолепного интеллектуального качества, но при этом смертоносные с точки зрения борьбы за существование. Уж лучше быть круглым дураком, который все делает глупо, да по-своему, чем почтительно внимать советам пожирающего тебя хищника! Если ученый не лжив, то он социалист. Если лжив – то капиталист. А если он не ученый – то он дикарь пещерного века, ибо без Разума (в той или иной форме) нам «и не туды, и не сюды»… Суть ученого, который не лжец – хотя бы попытаться объяснить то, что выгодно людям, а не самому объясняльщику. В ином случае ученый человек просто «обналичивает глупость» окружающих к себе в карман. Он направляет их туда, где они, скорее всего, погибнут, в лучшем случае – покалечатся и изувечатся, с материальным гешефтом для отправителя, от их глупого усердия. Взяв ярчайший пример – «приватизацию» после краха СССР – видно невооруженным взглядом, кто там «лохи», а кто «чудовища». Кто там был глуп, как пробка, и гонялся за химерами, а кто был умен, как дьявол, и в итоге стал «царем горы»… Леонидов, которого я все же рекомендую прочитать всем, «обдумывающим житье», интересен тем, что его анализ глубинной структуры капитализма ОДНОВРЕМЕННО и накаленно-эмоциональный, и при этом, парадоксально, холодно-трезво-научный:
«…– Что такое Европа? – осклабился Пьяве, и от него, как из открытой в мороз двери потянуло холодным сквозняком. – Ты правда хочешь знать?! Я расскажу тебе, что такое Европа… Всемирно известный актер Ален Делон судится с сыном за то, что сын посмел поставить их общую фамилию на одеколон, и Алену не заплатил… Всемирно известная певица Мадонна выселила родного брата жить под мостом, куда к нему ездят любители жареного, брать интервью с именитым бомжом… Пьяве смотрел как-то странно, маслянисто, нездорово. Он не просто говорил – он ворковал, все тише, интимно, как на романтическом свидании: – У всяких арабов и албанцев по восемь детей в семье… А где мои братишки и сестренки? Я один. Мои папа и мама планово убили моих братьев и сестер, чтобы не распылять ресурсы… И вложили все в меня… Мне нужен был стартовый разбег в конкурентной грызне – и они мне его дали… Как и все наши знакомые семьи – своим единственным чадам! И я дрался, и дрался неплохо… И оправдал надежды папы с мамой – что та детородная жертва Ваал-стриту, чуждая и непонятная нищим арабам, была не зря. Глаза Пьяве налились кровавым отсветом, и вместе с его буклетной пластиковой накладной улыбкой бизнесмена казались глазами маньяка. В них искорками плясали и смех, и безумие, смешиваясь в сполохи. – Я живу неплохо. Роскошно живу – хоть рекламные ролики снимай. Но вам селиться рядом со мной, пытаясь повторить подвиг моего бытового обустройства, не советую. И пообещал мягко, ласково, но убедительно, так, что завороженные его улыбкой и взглядом люди непроизвольно отстранились, съежились: – Сожру…» Сдаётся мне, что к этому лаконичному выводу, в одно слово, и в чисто-научной, экономической статье о природе капитализма нечего прибавить!» (Вазген Авагян, команда ЭиМ). Именно эта «животная свобода» и превратила нынешнюю Украину в «недогосударство» (в государство, которое не может существовать без помощи со стороны). Вот что по этому поводу пишет Ростислав Ищенко – «Потому что Бог покинул Украину». «Любые переговоры с Украиной, прошлые, настоящие и будущие, заканчивались, и будут заканчиваться ничем (в лучшем случае временным перемирием, на период, пока Киев не восстановит силы и вновь не будет готов начать войну). Это историческая неизбежность, вытекающая из принципа и истории создания современного украинского государства (если, конечно, этот ужас все еще можно называть государством). Украина, в одно не совсем прекрасное утро проснувшись независимой, начала строить государство в идеальное время в идеальном месте. О советском наследстве вспоминать не будем – все что-то получили. Хоть на душу населения Украина получила больше всех, но одним наследством сыт не будешь, наследство – стартовый капитал. Впрочем, хороший стартовый капитал еще никому не мешал.
Есть, однако, такие более важные вещи, как геополитическая ситуация, географическое положение, политическое окружение, перспективы развития экономики и т. д. Так вот с этим у Украины было еще лучше, чем с наследством: компактная, но достаточно большая, крупнейшая в Европе (после европейской части России), территория. Население (52 миллиона) шестое в Европе, достаточно квалифицированное, чтобы обслуживать современную (на тот момент) экономику. Вокруг ни одного врага – сплошные друзья. Это не я придумал, это констатация МИД и Верховной Рады Украины. Первый, по поручению президента Кравчука разработал, а вторая утвердила в 1993 году «основные направления внешней политики Украины», в которых черным по белому было указано, что Киев не видит никакой угрозы своему суверенитету, территориальной целостности, долговременным национальным политическим и экономическим интересам ни с какой стороны и намерен развивать конструктивные взаимовыгодные отношения со всеми странами планеты. Геополитическая ситуация считалась настолько благоприятной, что Украина в тех же «Основных направлениях внешней политики» заявила о намерении добиться отношений стратегического партнерства (высшая степень союзничества) со всеми официально признанными (то есть являющимися членами ООН) государствами (ближними и дальними). Никто не был против дружить домами. Все были готовы помогать. Восточная Европа еще не была ни в НАТО, ни в ЕС. Запад еще не был готов расширяться на Восток. В торговле между Россией и ЕС, по сравнению с советскими временами прибавилось всего пяток транзитных стран (Украина, Белоруссия и Прибалтика), но торговля была настолько выгодной, что новые расходы на транзит не были обременительны, а Украина, как главный транзитер получила такие льготы, в виде дешевейших энергоносителей, что за счет дешевого газа смогла на полтора десятка лет обеспечить даже конкурентоспособность своей не самой новой металлургии. В общем, и «садок вышнэвый» процветал, и «джмэли гулы», гопак плясался и даже вареники почти сами в рот прыгали. Что могло помешать такому счастью? Помешало ревнивое желание неофитов нацбилдинга быть лучше всех: банальная неготовность провозгласить себя еще одним русским государством и организация процесса, который сегодня называют «Тарас-переходом» — превращения русского в украинца. Предложенная населению и воспринятая им логика украинской власти, легко превратившейся из компартийной интернационалистской в националистическую, заключалась в том, что государству нужна нация. В целом это так и есть, но умышленно был упущен тот момент, что помимо наций, не имеющих собственного государства, существуют нации, которым принадлежит два и более государств. Например, англосаксы и немцы имеют сейчас по пять государств, причем для немцев это не предел: в иные времена они имели по несколько десятков суверенных германских королевств, княжеств и вольных городов.
Безусловно, в каждом государстве формируется своя политическая нация, но Украина строилась на основании концепции этнической нации, то есть украинскую нацию от русской должна была отделять не государственная принадлежность, иная кровь – иной набор этнических характеристик. А его не было – в Харькове и Белгороде, в Сумах и в Курске, в Чернигове и Брянске жили люди одной крови и одной тысячелетней истории (Брянск, Курск, Рязань изначально входили в состав Черниговской земли, из которой Рязань к XIII веку выделилась в самостоятельное княжество, а Брянск и Курск так и остались черниговскими уделами, вплоть до начала русско-литовской борьбы за Чернигово-Северщину, тяготевшую в XV-XVI веках к Великому княжеству Владимирскому и Московскому). И именно выходцы из Чернигово-Северщины, Курска и из Рязанской земли осваивали степное пограничье, на котором позже выросли Харьков и Белгород, первоначально бывшие пограничными укрепленными пунктами русского государства. Здесь, как в Донбассе, Крыму, Новороссии в целом, государственная граница разорвала народ одного происхождения и одной исторической судьбы. Повторю, что провозгласи себя Украина еще одним русским государством и постарайся предельно смягчить пограничный режим с Россией, разрыв не был бы столь болезненным и Киев мог бы рассчитывать на спокойное формирование политической нации, которая по прошествии десятилетий начнет заметно отличаться от материнской русской нации (как отличаются американцы, австралийцы, канадцы и новозеландцы от англичан и друг от друга). Но, приняв этническую модель построения национального государства, киевские власти провозгласили существование «украинской нации» на всей территории политического новообразования. Это сделало неизбежным принятие именно галицийского взгляда на украинскую нацию, так как именно Галиция существенно отличалась от России, не просто проведя в составе Польши и Австрии 600–650 лет, но будучи глубоко интегрированной в торгово-экономические связи именно восточноевропейского (объединенного Днестровско-Вислянским торговым путем) региона. Формированию иной, отличной от русских, нации в Галиции способствовали не только (и даже не столько) политические и религиозные отличия, сколько общность с Варшавой торгово-экономических интересов. Не случайно еще слабая наполовину раздробленная Польша выиграла в конце XIII — начале XIV века борьбу за Галицию у сильной, находящейся на подъеме, единой Литвы. Выбор в пользу Польши был осознанно сделан местным населением и элитами, точно так же как сегодня галичане осознанно выбирают Запад. Выбор в пользу создания нового этноса предопределил галицийское идеологическое господство, но, как известно, любая политическая и идеологическая надстройка нуждается в экономическом базисе.
Нельзя жить в тезисе, есть тезис, пить тезис, носить тезис, тезис должен быть обеспечен материально. Для создания материально-технической базы украинского национализма галицийского разлива было необходимо переориентировать экономику Центральной и Восточной Украины с России на Европу. Отсюда и абсолютно безумные политические решения Киева, разрушающие национальную экономику. В полном соответствии с заветами левых революционеров начала ХХ века, украинские националисты галицийского разлива в конце того же века не имели другого варианта построения собственного «нового мира», кроме разрушения «старого мира» посредством уничтожения его экономической базы. «Новый мир» предполагалось возводить на руинах. А теперь представьте себе, как надо ненавидеть собственную семью, чтобы поджечь родной дом, лишь бы вытравить память о совместной жизни под одной крышей. Именно поэтому украинский национализм, как положено национализму, ненавидит всех, но русских в первую очередь. Потому, что уничтожение ориентированной на Россию экономики создает лишь базу «Тарас-перехода», решение же о превращении в украинца каждый принимает (или не принимает) самостоятельно. Чтобы принять такое решение необходимо вытравить из себя остатки русскости, а она, вопреки всему, упорно цепляется за народное сознание. В 1848 году и 1914 году, когда в 300 лет как униатскую Галицию входила русская армия, униатские священники со своими прихожанами массово переходили в православие, демонстрируя тем самым, что память о русских корнях сохранилась в них по прошествии многих столетий, несмотря на состоявшиеся расхождения языков, бытовых привычек и экономических интересов. Националисты не забыли этот горький для них урок. Поэтому православие в современной Украине безжалостно уничтожается, путем перевода вначале в самосвятские «церкви», затем в униатство, а в перспективе и в католицизм. Для того, чтобы на Украине не осталось русских, ее вначале должен покинуть Бог. Это не религиозное решение, наоборот, давление на украинских православных существенно вредить продвигаемым Западом идеям экуменизма. Но, после возрождения России, Запад потерял надежду подчинить православие в рамках «воссоединения церквей». Это чистая политика. Причем планировавшееся в рамках концепции экуменизма, глобальное политическое решение становится региональным: вместо всего мирового православия, окончательному переформатированию подлежит только Украина. За 12 лет, прошедшие после переворота 2014 года, националисты добились своего – Бог покинул Украину. Церквей и священников там теперь пруд пруди, а Бога нет. Они сами признают, что пытаются сохранить не веру, а структуру, но стены, униформа и даже обряды без веры – ничто.
Вместо Бога украинцы верят в собственную избранность. Верят фанатично, как все неофиты, готовы умирать и убивать за эту веру. Эта же вера в свое историческое первородство не позволяет им заключить любой, даже выгодный для них мир. Галицийская концепция украинства, базирующаяся на разрушении и уничтожении всего, что связано с Россией, что может напоминать об общей истории, до сих пор, даже после уничтожения общей экономики, боится общих памятников, общих побед и общей веры. Украинским националистам жизненно необходимы еще пара десятилетий борьбы, крови и ненависти, чтобы «Тарас-переход» завершился, и на всей оставшейся территории Украины возникла «новая нация», с Бандерой не только на памятниках, но и на иконах, и с неистребимым желанием убить всех русских (а остальных потом). Бог покинул Украину, и она превратилась в ад, а с адом договориться невозможно» (Ростислав Ищенко). При этом Россия, увы, не превратилась в рай, а лишь «встала с колен» и пошла на войну с Западом – «Крест над бездной» (Александр Дубровский). «Как мы уже убедились в предыдущей главе, посвященной Русской цивилизации, более 1000 лет назад восточнославянские земли хоть и были поделены на многочисленные княжества, но имели уже общий язык и его различные диалекты. В те далекие времена пантеон богов почти повсеместно возглавлял славянский бог Родъ (род, рождение, родной, род человеческий, природа, родник, порода, урожай, родина…), символизирующий корень жизни и родства, подчеркивая роль Рода как источника всеобщего бытия. Иногда, правда, Род делил первенство с Перуном – громовержцем, покровителем князей, дружины и воинской доблести. Были там и другие боги, каждый из которых отвечал за свою «сферу деятельности», но это другая тема, которую опустим за давностью. Сейчас же подчеркну: Даже поверхностный взгляд идеально сочетается с нашей гипотезой о русском языке, ставшем первым кирпичом, заложенным в будущую особую Русскую цивилизацию. В которой ключевое слово «род» изначально формирует русскую ментальность, не оставляя народу иного выбора, кроме как всегда вставать на защиту окружающего мира от всех и от всего, что угрожает роду в самом широком смысле. В те далекие времена славянские земли раздирала княжеская междоусобица, вновь не оставляющая другого выбора, кроме как решительно заменить ее на нечто более монолитное, способное помочь противостоять как многочисленным набегам кочевников с юга, так и жесткому напору с востока и запада. Князья, даже будучи близкими родственниками, бились между собой постоянно, разоряя друг друга за звание Великого, чем и пользовались ближние и дальние соседи. Шло время, натиск со всех сторон усиливался как количественно, так и по жестоким последствиям.
Можно много исписать бумаги о том, кто кого победил, какие договоры подписал, сколько налогов собрал. – Это все наш привычный рациональный взгляд, не способный объяснить поворотную точку цивилизации, которая рождается в иррациональном – в тех мгновениях, когда не только вожди, но и народ делают выбор, противоречащий сиюминутной выгоде. В этом смысле, 988 год н.э. стоит рассматривать не как общепринятую дату, а как акт мощного коллективного бессознательного. Это был период не выбора «удобной» религии, а той Веры, что отвечала внутреннему ритму: не католические догмы с их индивидуализмом и агрессией, не исламскую строгость с неотвратимым наказанием за проступки, а византийскую таинственность, где Вера – не свод правил, а переживание Божественного через красоту, страдание и преображение. Именно так Православие дополнило процесс творения русской души, гармонично встроившись в русскую ментальность, сформированную русским языком и своими заповедями отвечающее внутренним бессознательным чаяниям русского народа. Православие вошло в русскую почву не как импортная идеология, а как духовный код, который дополнил то, что уже жило в душе: восприятие мира как живого целого, трепет перед тайной, понимание страдания не как наказания, а как пути очищения. Западное христианство строило соборы как логические конструкции – стрельчатые арки, четкие пропорции. Русь же выращивала храмы прямо из земли, не нарушая природной гармонии – луковичные главы, словно пламя, устремленное в небо, интерьеры, где свет преломляется в золоте икон, создавая ощущение присутствия иного мира. Это не архитектура – это метафизика, встроенная и, одновременно, растущая прямо из окружающей природы, что объясняет, замечаемую многими особенность: в Православных храмах всегда тепло. Нравственность, мораль и этика были усилены не «заповедным» долгом («не укради, потому что запрещено»), а соборностью – ответственностью за другого, как за часть себя, ибо все мы одной Веры и одного рода-племени. Отсюда и жертвенность, ставшая национальным характером, закрепленная в народном творчестве, независимо от эпохи и государственно-общественного строя. Это не мазохизм, а вера в то, что через личное страдание возможно преображение мира. «В окопах атеистов нет» – сегодня, как никогда, актуально, также как актуально быть братом солдату, находящемуся рядом, независимо от его Веры и национальности, ибо все мы по роду человеческому едины. «Иду на таран», «Вызываю огонь на себя» – символы собирательного образа русской доблести ради жизни и настоящей, а не показной Веры в спасение души.
Православие пришло на Русь не как набор догм, а как живая традиция, слившаяся с местными обычаями и менталитетом, сохранив многие дохристианские традиции и праздники. Оно стало тем связующим звеном, которое объединило разрозненные племена в единый народ, а затем и в единое государство. Это то, чего не хватило восточным ордам, поначалу бывшим разящим монолитом, где затем пошел обратный процесс разделения на улусы, растворившиеся впоследствии почти без следа на русской бескрайней равнине и теперь все, кому не лень, безуспешно заявляют себя потомками Золотой орды. Это и то, что не устояло в Европе под давлением Реформации, разделившей церковь и превратившей, в конечном итоге, храмы из мест таинства в увеселительные мероприятия по сбору пожертвований и потому не устоявшие сегодня перед иноверцами. Под православным же знаменем объединялись княжества вокруг Московии и сплачивалось русское войско, ставшее впоследствии непобедимым, могущим проиграть многие битвы, но, в конечном итоге, выиграть войну и расширить свою территорию. Так, Православный Крест остановил будущую необъятную империю перед бездной небытия. Православие не «определяет» Россию – это было бы большим упрощением. Оно дополняет тот духовный каркас, который заложил русский язык, и в котором выросла ее литература, музыка, живопись, государственная мысль. Отказаться от этого наследия – значит остаться без внутреннего компаса. Именно поэтому советская власть, поначалу тотально отрицавшая религию, со временем начала послабления и перенесла в Устав КПСС смысл христианских заповедей, сформулировав «моральный кодекс строителя коммунизма». Сказано вовсе не в укор атеистам, коммунистам и всем борцам за светлое будущее, принимающим в душе смысл заповедей, ибо Православие на Руси легло на благодатную почву, подготовленную русским языком, что стало переломным моментом истории, потому что оно предложило не только Веру, но и систему ценностей: — Смирение – не как слабость, а как внутреннюю силу, способность принять волю Божию. — Милосердие – не как благотворительность, а как естественное состояние души, не терпящее показухи и саморекламы. — Жертвенность – готовность отдать жизнь за ближнего, за свой род, за Родину, за Веру. Эти ценности стали основой русской культуры и государственности, и на бессознательном уровне остаются по сей день.
Сегодня Россия стоит перед выбором: сохранить духовное наследие или раствориться в глобальном мире, где ценности потребления вытесняют нравственные идеалы. Православие как никогда актуально – не как музейный экспонат, а как живая сила, способная ответить на вызов времени. Но для этого нужно не просто ходить в храм, а потом критиковать церковнослужителей, а жить по внутренним заповедям: любить ближнего, творить добро, сохранять верность традициям. Да и в храм надо ходить не за Богом, а с Богом в душе, чтобы поделиться им с другими. Только тогда Православие останется не просто частью истории, а основой будущего России. Ибо невозможно построить устойчивое будущее, игнорируя свой духовный фундамент, где Православие – тот самый второй кирпич, наряду с русским языком и другим наследием предков, на чем и держится Россия» (Александр Дубровский). Именно этот фундамент и заставляет русских людей строить «цивилизацию, непрерывно продолжающую расширение своей собственной логики, стремясь дать ей наиболее универсальную формулу, которая обладает: — Преемственностью; – Непрерывностью; — Логикой развития (или хотя бы расширения) того, что люди передают от поколения к поколению». Что же касается хохлов, то про них глаголет известная русская поговорка: «В семье не без урода».