Россия как она есть
Предлагаю Вашему вниманию статью Владимира Иванова – «Твердая почва в ветре перемен: о чем говорит нам позиция Караганова». «В наше время, когда каждый день приносит новые тревожные заголовки, а прежние ориентиры теряют ясность, особенно важно услышать голоса людей, которые мыслят на десятилетия вперед. Один из таких голосов — голос Сергея Караганова. Его позиция многим кажется резкой, даже пугающей. Но если прислушаться, в ней можно разглядеть не желание конфронтации, а суровую, выстраданную логику выживания. Логику, которая, как мне видится, рождена горьким опытом последних тридцати лет. Я помню времена, когда казалось, что стены рухнули, и перед нами открылся единый мир. Была надежда на партнерство, на уважение, на то, что нас, наконец, примут в большую семью равных. Караганов же, еще тогда, предупреждал: это иллюзия. Западная система устроена иерархически, и в ней для России отведена роль не партнера, а подконтрольной периферии, источника ресурсов. События последних лет — постоянное продвижение военных блоков к нашим границам, санкции, попытки диктовать нам, как жить внутри собственной страны, — к сожалению, доказывают его правоту. Это не теория заговора, а холодный анализ фактов, который разделяют многие ветераны дипломатии и разведки. Отсюда и рождается главный тезис Караганова: пора перестать смотреть на Запад как на главный и единственный полюс мира. Он предлагает нам простой, но трудный выбор: прекратить ломиться в закрытую дверь и развернуться к гигантскому пространству, которое всегда было нашим естественным окружением — к Большой Евразии. Это не значит «отвернуться от Европы». Это значит перестать быть ее младшим, просительным братом и стать самостоятельным центром силы между Востоком и Западом. Сближение с Китаем, Индией, странами исламского мира, Африки и Латинской Америки — это не «дружба против», а строительство нового баланса. Такого баланса, где наше слово будет весомо не потому, что нам кто-то позволил говорить, а потому, что за нами стоят наши ресурсы, наша воля и наши новые союзы. Самый спорный и трудный для принятия элемент его позиции — это жёсткость в вопросах ядерного сдерживания. Его статья о «возвращении страха» шокировала многих. Но давайте спросим себя: а что, собственно, удерживало мир от большой войны все эти десятилетия? Именно страх перед взаимным уничтожением, перед неприемлемым ущербом. Этот страх, эта «ядерная зрелость», и была гарантом хрупкого мира. Когда одна сторона начинает считать, что может вести бесконечную гибридную войну против другой, не неся при этом риска для своей территории, равновесие рушится.
Караганов говорит об этом без обиняков: чтобы предотвратить сползание к настоящей катастрофе, противник должен снова четко осознавать красные линии. Это не призыв к войне. Это, как ни парадоксально, призыв к миру через восстановление равновесия страха. Сурово? Да. Но, возможно, честно. Критики называют его взгляды милитаристскими. Но позвольте спросить: кто более милитаристичен — тот, кто предлагает укреплять оборону для предотвращения войны, или тот, кто, поставляя оружие и разведданные, ведет войну до последнего украинца или русского, не рискуя жизнью своих солдат? Это риторический вопрос, на который каждый отвечает сам. Что в итоге предлагает нам эта позиция? Не агрессию, а трезвость. Не изоляцию, а стратегический поворот. Не слепую веру в силовое решение, а ясное понимание, что в мире, где право сильного все еще часто берет верх, сила — необходимое условие для того, чтобы тебя услышали и с тобой считались. Это шанс для России перестать быть вечно догоняющей, оправдывающейся стороной и начать самой формировать повестку, исходя из своих национальных и цивилизационных интересов. Для мира же в целом такая сильная, уверенная и ясно очерчивающая свои границы Россия — это не угроза, а возможность для построения более устойчивого, многополярного мироустройства. Мира, где не один центр принимает решения за всех, а где разные цивилизации и центры силы вынуждены договариваться, искать баланс и уважать суверенитет друг друга. Трудный путь? Безусловно. Но, возможно, единственно реалистичный путь в нынешних условиях. И в этом — суть шанса, о котором говорит Караганов» (Иванов Владимир). Однако для счастливой жизни необходимо искать не только шанс на выживание, но и шанс на счастье (а счастье для человеческих обществ – это их правильное развитие или прогресс). Когда же говорят о России, тут же вспоминают ее Советское коммунистическое прошлое, которое назвать счастливым вряд ли можно. Так что же, получается, «светлое коммунистическое будущее» — это недостижимый идеал? Совсем нет. Вот что по этому поводу пишут авторы сайта «Новый Русский Топ» — «Однажды в далеком государстве». Однажды в далеком государстве (10 часов лету от Москвы) совершили революцию коммунисты. В классовой битве во славу серпа и молота погибли один полицейский, и один коммунист. Конечно же, установилась однопартийная система, и в республике славили Ленина, Маркса и Энгельса. Любая критика нового вождя не допускалась, зато всюду появились его портреты, выпускались почтовые марки с лицом кумира, и все такое. «Ага», — сказали на Западе — «Кранты стране. Доведут красные до ручки. Скоро колхозы, голод, и привет».
Диктатор подружился, ясное дело, с СССР, и поддержал ввод войск в Афганистан. Запад перекосило. Тирания, меж тем, организовала масштабные реформы. В нищей республике с рыбацкими деревнями появились отличная государственная медицина и бесплатное образование, была сведена на нет детская смертность, обеспечена 100 % грамотность. Расизм запретили, он строго преследовался – черные, белые, коричневые, желтые получили равные права, чего никогда не было при мудром западном правлении. За считанные годы, диктатура подняла зарплаты, и сделала граждан страны самыми богатыми на всем континенте, а экономику республики – самой успешной. Оппозицию он не сажал, а высылал из страны. Запад, конечно, такой наглости стерпеть не мог. Никто не страдал. Не томился в тюрьмах. Не протестовал. Поэтому в стране прошла спонсированная любезными западными друзьями серия попыток переворотов – четыре или пять, я точно не помню. Все они не увенчались успехом – население не желало восставать. Оно жило богато, каждый в семье имел машину, дом во владении, кучу денег, а на окаянных коммунистов им было наплевать. Они отлично помнили, как жили при прозападной власти, и возврата в нищенство им не хотелось. К тому же диктатор принял меры безопасности. Как-то раз его охраняло полсотни морпехов СССР, в другой раз – солдаты КНДР. Желающих связываться с ним поубавилось. В 1991 году коммунизм всюду, включая и СССР, посыпался. Диктатор объявил многопартийность, и спокойно выигрывал выборы. Ему это так надоело, что бывший коммунист после 27 лет правления добровольно отказался от власти. Он женился 3 раза, имел многочисленных любовниц, и последняя жена была на 25 лет младше. Умер тиран в возрасте 84 лет, и его оплакивала вся страна, по принципу – «Господи, как будем без родименького». Франс-Альбер Рене, спланировавший социалистическую революцию на Сейшельских островах, в 1977 году сверг президента Мэнчема, и заявил о желании «построить коммунизм в тропическом раю». Можно сказать, ему это удалось. Он сделал Сейшелы дорогим и престижным курортом, и заработал огромные деньги, которые грамотно распределял в народе. Когда ему говорили в упрек – конечно, легко построить социализм в стране с белоснежными пляжами, он спокойно отвечал – «Ага, а что же Коморские острова так плохо живут? Там пляжи еще лучше».12 человек, совершивших революцию, Рене называл «апостолами». Будучи диктатором, он занимал и должность министра туризма, заявив – «Я был бы рад обойтись без иностранцев на пляжах. Но рыба не стоит так дорого, а кроме нее у нас ничего нет». На вопрос, не стыдно ему работать президентом «кокосовой республики», Рене усмехался – «О, по сравнению с банановой республикой, это определенно шаг вперед». Одна из его женщин шутила – «Я не против дикого количества любовниц президента, но что ж он каждой понравившейся девице дарит по магазину за углом!». Рене умер в 2019 году.
В одном из последних интервью он сказал – «Я люблю социализм. Мы были нищие, а теперь самая богатая страна в Африке с самым большим ВВП на душу населения. Если бы не коммунисты, у нас бы ничего этого не было. Следует просто хорошо заботиться о людях, это вообще не так уж и сложно». Либералы очень не любят его. Неприятный пример, всю статистику им портит» («Новый Русский Топ»). Вот Вам не только ответ на поставленный выше вопрос, но и явный пример для подражания. Коммунизм можно (и более того, нужно) выстраивать эволюционным путем, а не революционным. И для этого нужно совсем немного – принять правильные государственные законы. А принять эти законы, и реализовывать их на практике ДОЛЖЕН «диктатор – автоном». Вот, собственно, и все, считайте, что коммунизм построен. И России сделать это вполне по силам. Вот что по этому поводу пишет «ТАСС-Аналитика: профессор Багдасарян о том, почему Россия не Запад, не Византия и не Орда» пером Эдуарда Бирова: «В России на государственном уровне и в стратегических документах заявлено, что Россия – уникальная, самобытная цивилизация, однако в политическом дискурсе данный тезис по-прежнему нередко игнорируется, и нас приписывают то к одной, то к другой цивилизации. Прежде всего, как неудивительно, к Западу – если не напрямую, то в качестве некоего «правильного» Запада. О природе западничества в России и фундаментальных отличиях российской цивилизации как от Запада, так и от Востока рассказал Аналитическому центру ТАСС доктор исторических наук, профессор кафедры государственной политики МГУ им. Ломоносова Вардан Багдасарян. Вардан Эрнестович, почему такое странное отношение возможно до сих пор, учитывая нынешнюю агрессию Запада против России? В. Багдасарян: Вы правы: несмотря на то, что на самом высоком государственном уровне введен концепт государства-цивилизации, тем не менее существует определенное сопротивление этому концепту, как идейное, так и методологическое. Во-первых, существует позиция, в принципе отвергающая цивилизационный подход как якобы ненаучный, хотя этой научной школе много лет, в России она идет от Данилевского, представлена и на Западе, и в Китае. Данной позиции придерживаются сторонники универсалистского подхода, который делит страны на передовые и отсталые, первыми по умолчанию признаются страны Запада. Таким образом, универсализм фактически является западничеством. При этом в наших гуманитарных науках многие годы придерживались универсализма и не привыкли работать в рамках цивилизационного подхода. Мы встречались с учителями школ и выяснили, что они не знают, как на практике работать с цивилизационным подходом. Второй вариант сопротивления – это отрицание именно российской цивилизации. Существование разных цивилизаций признается, но не российской, она «растворяется» в других цивилизационных системах. Что политически не безобидно, поскольку вопрос о цивилизационном подходе – это вопрос о суверенитете. Цивилизационный подход оказался востребован государством, поскольку он удовлетворяет потребность в фундаментальном обосновании суверенитета России с точки зрения общественных и исторических процессов.
Если мы признаем, что являемся частью какой-то другой цивилизации, значит, над нами существует ценностно-мировоззренческий «зонтик», который мы обязаны принять. Принимая в таком виде цивилизационный подход, нашу суверенность при этом пытаются «растворить» в какой-то другой цивилизации. Существует и третий вариант сопротивления: российская цивилизация признается, но как «неправильная» цивилизация, как некий Мордор, вызов всем другим цивилизациям. Утверждается, что российская цивилизация – девиантная, в ней якобы всегда воспроизводится автократия, тоталитарность, рабство, милитаризм. А значит, она является угрозой «свободному миру». Именно этот подход активно используется евроатлантистами и навязан украинцам как обоснование проекта анти-России… В. Багдасарян: Да, и это неслучайно. В 2023 году Владимир Путин на Валдайском форуме обозначил две трактовки цивилизаций – колониальную и условно вариативную. В первой трактовке, принятой на Западе, существует одна цивилизация – их собственная. Остальные народы делятся на тех, которые якобы не могут создать свою собственную государственность (это дикари) и тех, кто создают неправильное, «нецивилизованное» государство (это варвары). Отсюда следуют и все другие аспекты. То же международное право в их понимании – это право в рамках пространства цивилизации, то есть правовые отношения распространяются только на своих, у варваров и дикарей нет никакого права. Так, хорошо известно, что отцы-основатели США, в Мекке либерализма, фактически были рабовладельцами, поскольку чернокожий не считался человеком в собственном смысле слова. То есть такая трактовка цивилизации носит расовый характер. Она очень ярко проявляется в теории эволюции Чарльза Дарвина. Когда я в первый раз прочитал его труды, то был удивлен, как в советское время могли взять учение Дарвина за основу, потому что это чистый расизм. В нем биологические законы переносятся на социальную сферу: прямо говорится, что есть расы высшие и низшие, они ведут борьбу за существование, низшие расы проигрывают, а высшие идут вперед. Это все у Дарвина акцентировано звучит, даже в названии ключевого его труда отражено: «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь». Дарвин обосновал переход западного дискурса от расизма в классическом виде к эволюционизму. Вы хотите сказать, что теория эволюции – это не что иное, как расизм в красивой научной обёртке? В. Багдасарян: Ввиду того, что концепт высшей и низшей рас становился совсем уж неприличным, его заменили на теорию о передовых и отсталых общностях, а передовыми обществами оказались западные.
В данной парадигме белые – это цивилизация, дикари – это либо краснокожие, либо чернокожие. А варвары – это «желтые», то есть азиаты. Но как быть с русскими? Ведь они белые! И вот тут-то возникает главное напряжение. Назвать русских дикарями нельзя, варварами тоже как-то не очень, они не азиаты. Додумались до того, русские только с виду белые, а в сущности – ментально, генетически – они варвары. Отсюда все эти фразы вроде «поскреби русского – найдешь татарина», вот это все. Для Запада белые варвары – это особенный вызов и опасность. Восприятие России на Западе базируется на расовом концепте. Тем удивительнее, что среди русских встречаются те, кто считает Россию частью Запада, а себя называют европейцами. Так, стоило только Мерцу недавно признать Россию европейской страной, как некоторые российские политики радостно отреагировали – мол, да, мы европейцы, как вы раньше это не видели. В чем причина такого явления? В. Багдасарян: Оно не сегодня возникало и ему есть объяснение. Гениальный Достоевский раскрыл его в образе Смердякова. Феномен смердяковщины известен давно. В работе Игоря Шафаревича «Русофобия», которое ошибочно принято трактовать в антисемитском ключе, дано объяснение смердяковщины: концепция малого народа приводится им не в этническом смысле, а в социальном – внутри общности возникает некий малый народ, который строит идентичность на противоположности большому народу. Важно подчеркнуть: феномен компрадорства встречается не только в России. Во Франции XVIII века деятели Просвещения поклонялись Англии, считали все английское прогрессивным, а все французское, галльское – примитивным. В Германии XIX века, наоборот, французское считалось прогрессивным и перспективным, а немецкое – отсталым и архаичным. В России компрадорский слой формировался долго, многие годы и даже столетия его идентичность выстраивалась на оппозиции к своей собственной стране и к народному большинству. Все прогрессивное, перспективное, несущее свет и свободу, в их понимании, находилось на Западе. Причем западничество существует, как минимум, в трех измерениях. Либеральное, с которым мы чаще сталкиваемся, заняло господствующие позиции в 1990-е годы. Левое западничество, троцкизм, было сильно в России в начале XX века. Третья, так сказать, голова западничества – условно правое западничество, это нынешний трампизм. Оно идет от Чаадаева, а может и раньше, когда русские люди XVII века вдруг принимали католическую религию, видя в ней идеал. Таким образом, западничество имеет несколько голов, но все они растут из одного туловища. Так почему же Россия не Европа, не часть западной цивилизации?
Давайте назовем основные цивилизованные различия. Начнем с антропологии. История цивилизации начинается с вопроса «кто такой человек?» Каждая цивилизация дает свой ответ. Западная антропология фиксирует три основания человека. Первое: человек есть индивидуум. От латинского individuum — «неделимое, атом». Соответственно, человек неизменен, автономен, а самопроявление этого человека в индивидуализации. Отсюда взгляд на историю, как историю освобождения индивидуума, поскольку все, что ограничивает этого индивидуума считается плохим. Западная педагогика – это опять-таки индивидуализация, проявление индивидуальности автономного человека. Взгляд номер два: идущее от Аристотеля понимание человека как социального животного. Биологическое начало признается доминирующим. Если человек животное, значит, он должен руководствоваться удовлетворением биологических потребностей. Из такого взгляда на человека следует особый запрос на материализм, он же в конечном итоге приводит к модели потребительского общества. Третий взгляд: человек как tabula rasa, чистая доска. Если так, то на ней можно писать разные письмена. Отсюда следует конструктивизм, представление, что из человека можно слепить что угодно. Общество также можно собрать и разобрать. В российской цивилизации другая парадигма. Во-первых, человек – это образ и подобие Божие. Отсюда следует идея «обожения» человека у русских исихастов, суть которой в том, чтобы максимально приблизиться к образу и подобию Божия. Отсюда и русское понимание образования, как движения человека к категориальному идеальному – к первоообразу, а не как education (от латинского educare – «выводить, изнутри наружу»). В советской модели, несмотря на официальный атеизм, была та же установка. Вторая составляющая российской антропологии: человек – это тот, кто имеет душу. Отсюда особый взгляд русской культуры, так сказать, душевно-центричный, когда все в человеке вращается вокруг души. В-третьих, человек раскрывается через категорию «народ»: он не социальное животное, но социальное существо. Человек становится человеком, личностью только в связке с другими людьми. Собрат во Христе – православная антропологическая модель. А в советское время – соработник единого коллектива. Но смысл тот же: не индивидуализация, а социализация. От антропологии, от понимания, кто такой человек, следует все остальное. Как видим, российская цивилизация и цивилизация Запада различны в самых своих основах. Но вам возразят: как же так, ведь Россия и Запад вышли из одного христианского корня?
В. Багдасарян: Как раз наоборот. В рамках христианской парадигмы Россия с католической Европой антагонисты. Не с Китаем или с Индией, а именно с цивилизацией Запада. Назову принципиальные религиозные различия. Первое – отношение к грехопадению. В католицизме считается, что человек потерял благодать, но у него осталась та же самая адамическая природа. Если это так, то человек существует таким же, как его создал Бог. Значит, все естественные потребности человека религиозно легитимны, ибо таким создал человека Бог. Все естественное – легитимно. В православии не так: при грехопадении повреждены образ и подобие Божие в человеке, то есть вся природа человека, а не только благодать. Отсюда возникает идея преображения человека и всего общества. Второе различие восходит еще к дискуссиям раннего христианства: понимание, что такое добро и зло. Точнее, какова природа зла. На Западе в целом доминирует трактовка, что зло – это умаленное добро. То есть существуют разные уровни добра – ближе к Богу или дальше от Бога. Тогда возникает вопрос, как быть тогда с дьяволом, или с антихристом – сущностями, выражающими абсолютное зло? В западнохристианской теологии отвечают, что и они часть замысла Божьего, и дьявол реализует якобы божественное предустановление. Таким образом, зла в онтологическом смысле как бы нет, есть просто разные уровни добра. В православии другой взгляд: зло – это антидобро. Православие в этом смысле занимает максималистскую позицию. В католицизме есть чистилище как нечто промежуточное между раем и адом, в православии жесткая полярность: либо ты на этой стороне, либо на другой. За это православие обвиняют в манихействе, но в манихействе два бога, а у нас один Бог и против него зло. Неслучайно немецкий философ Освальд Шпенглер трактовал русскую культуру как апокалиптический бунт против античности. Наконец, третье различие – на Западе еще с Августина появилась идея предопределения: все изначально предопределено Богом. А коли так, предопределены и те, кто спасется, то есть богоизбранные, и богоотверженные. Протестантизм, особенно кальвинизм, эту идею развил: если у Августина еще не было четкого определения, кого именно считать первыми, то у протестантов появляются индикаторы избранничества – это материальный успех, богатство. Из этой трактовки, как известно по Веберу, вышел капитализм и Соединенные Штаты Америки как «богоизбранная нация». В православии принципиально другой взгляд. У нас предопределение в западнохристианской версии детерменизма отсутствует. Да, когда-то был богоизбранный народ (иудеи), который утратил свою богоизбранность. Бог дал человеку свободу воли. Этот выбор реализуется каждый миг времени и осуществляется в оппозиции добра и зла.
Эта духовная борьба – величайшее дело для человека, потому что человек выбирает между добром и злом. От его выбора зависит спасение, а не от предопределения. Это совершенно другая философия. Да, совсем иное мироощущение, которое выражается во всем. Итак, Россия не Запад, но сразу напрашивается другой тезис: поскольку мы переняли христианство у Византии, а это основа нашей цивилизации, то получается, что Россия является продолжением цивилизации Византии. Насколько это соответствует действительности? В. Багдасарян: Безусловно, Византия оказала значительное влияние на Древнюю Русь, и об этом надо говорить. В наших учебниках истории Византии уделяется меньше внимания, чем средневековой Европе, что неправильно. К слову, само название «Византия», вошедшее в русский язык и в политический лексикон, введено в оборот подданным Священной Римской империи Иеронимом Вольфом в XVI веке от названия доимперского поселения. В нем содержалась исходно установка принижения значения цивилизации христианского Востока. Сами византийцы называли себя Империей ромеев. Важно понимать, что в христианской историософии существует идея о смене пяти мировых царств, основанная на пророчестве Даниила. Неслучайно на православных иконах часто изображается четыре зверя, они обозначают Ассиро-Вавилонское, Мидо-Парфянское, Греко-Македонское и Римское царства. Пятым будет царство Христово. Мы живем в эпоху Римского царства, и оно мировое. Император – это не король, его статус намного выше. Настоящая империя одна, не может быть двух империй. Когда Карл Великий создал свою империю, это был вызов Византии с целью представить, что империя находится на Западе, хотя все понимали, что она в Константинополе. Ревность Запада к Византии была вызвана их ощущением вторичности, пониманием, что они узурпаторы. Поэтому они уничтожили Константинополь в XIII веке при помощи венецианцев, после чего на месте этого была создана Латинская империя. Флорентийская уния XV века тоже была принципиально важно для католиков, как способ подчинить Константинополь себе, чтобы он признал первенство именно Папы и Запада в целом. Это отношение Запада перешло на Россию, как наследницу Византии в качестве христианской империи. С точки зрения христианской легитимности, это очень важный компонент, его нельзя преуменьшать: империя – это Россия. А легитимность идет непосредственно от Христа. Важно также упомянуть идею симфонии властей, которую Русь переняла у Византии. Симфония власти духовной и светской, симфония государства и общества – это влияние Византии. В нашем восприятии государство – это все вокруг, оно ответственно за всех и все люди несут государственное тягло, нет разделения государства и общества.
На Западе государство и общество, государство и церковь разделены, и даже противостоят друг другу. Эта следует из идеи Августина о двух мечах – меч государства и меч церкви. К влиянию Византии также можно отнести симфоническое множество народов, которое было свойственно Древней Руси, Советскому Союзу (дружба народов) и современной России. Значит, Россия является продолжением византийской цивилизации? В. Багдасарян: Нет, у России с Империей ромеев есть существенное цивилизационное отличие. «Второй Рим пал» — эти слова монаха Филофея означают, что в русском восприятии он отступил от Христа. Причем отступил не единожды. До Флорентийской унии 1439 года была еще Лионская уния 1274 года. На Руси издавна подозревали Константинополь в отступничестве. Как сегодня мы видим, эти подозрения были не напрасны. Россия существует в совершенно иных географических условиях. Отсюда принципиально важное явления для России, которого не было в Византии, – это община, которая имеет фундаментальное значение. Русская трудовая община – это не аналог чего-то византийского, она возникла на русском трудовом праве. Община сложилась, в том числе, под влиянием природных условий, большими незаселенными пространствами, чего нельзя представить в Византии с ее высокой плотностью населения. В искусстве Византии ключевую роль играл греческий канон, что сильно отразилось на их менталитете. Если искусство Запада – это, условно говоря, алгоритм, инструкция, то в Византии – это канон. Западная установка тяготеет к процедурности. Художественная форма мыслится как результат последовательности совершенных операций. Ценность переносится на технологию достижения эффекта, на метод, на прием. Отсюда естественны развитые «школы» техники, соревнование в мастерстве, культивирование авторского решения. В искусстве Византии канон задает не только «как делать», но и «что именно должно быть явлено». Фиксируются ограничители индивидуального самовыражения. Главное – выдержать каноническую традицию, личное же новаторство возможно, но ограничено пространством канона. В русском искусстве доминирует не алгоритм и не канон, а установка на образ как на цельность личности. Целое задает логику формы и подчиняет себе все элементы выразительности. В основании же образа лежит душа. Отсюда особая душевноцентричность русской культуры, та психологичность, которая не достигается больше ни в одной из культурных традиций. Кроме того, византийская цивилизация содержала значительные элементы торгово-рыночных отношений. Типичный образ грека – это торговец. Да, были греческие монахи-аскеты, но были и ловкие торговцы. На Руси тоже были купцы, но русская цивилизация никогда не была торгово-рыночной.
Русский человек всегда испытывал напряжение в периоды, когда рынок брал верх. Русские архетипы – это воин-монах, общинник-крестьянин, и это совсем другие акценты. Итак, российская цивилизация действительно многое взяла из Византии, творчески преобразовано нашими предками и принято Русью, как самостоятельной цивилизацией. Перейдем к третьему утверждению, которое сейчас тоже довольно популярно, особенно среди евразийцев, что якобы Русь, Россия – это продолжение Орды, у которой мы переняли цивилизацию. Так ли это? В. Багдасарян: Опять-таки ордынский фактор оказал немалое влияние на Россию. Цивилизация Великой степи – номадная, кочевническая. Она складывалась не вокруг трудового общинника, крестьянина, укорененного и связанного со своей землей, а вокруг кочевника-воина. Когда эта цивилизация погибла, определенные ее элементы инкорпорировались в российскую цивилизацию и оказали на нее определенное влияние. Что дала нам Орда? К примеру, мобилизационную модель, военный тип мобилизации. Россия сегодня, как и в другие эпохи, может вырваться вперед, только мобилизуясь. Этот опыт игнорировать нельзя. Административное, пространственно-территориальное деление тоже заимствовано у Орды. Политическое единство евразийского пространства мы не завоевывали, а восстанавливали, будучи в глазах народов Евразии преемниками татаро-монгол. Конечно, были разные периоды и отношения, но по факту евразийскую империю вначале объединили чингизиды, а затем великороссы. Мы восстановили утраченное единство Евразии. Так, Чокан Валиханов, выдающийся просветитель Российской Империи, по происхождению чингизид, так рассуждал в XIX веке: «Всемогущий Бог даровал мировое владычество моему предку Чингисхану; за грехи оно отнято у его потомства и передано Белому Царю. Вот вам моя философия истории». Таким образом, российский император воспринимался азиатами-степняками как легитимная фигура, поскольку он продолжал данную линию. К слову, история Великой степи очень интересная. Вы слышали про церковь Востока, которая в XIII веке по размеру епархий превосходила католиков и православных? Это сегодня – Ассирийская церковь, которая в раннее средневековье имела значительное влияние на территории Евразии. В XIII веке многие представители монгольских племен приняли христианство Церкви Востока. И именно монголы-христиане пришли из Средней Азии на Ближний Восток, захватив Багдад в 1258 году, что привело к краху Аббасидского халифата. Для мусульман это была трагедия, сравнимая с гибелью Константинополя для православных. Эти события называются «желтый крестовый поход».
Таким образом, в Монгольской империи было сильное христианское влияние, пусть и не в ортодоксальном виде. Указание на это ломает определенные стереотипы в отношении монголов. Но вместе с тем, христианство кочевников (несторианское), равно как христианство греческих торговцев, было цивилизационно иным, чем русское православие. Так, ордынской традиции не были свойственны ценности страдания через вочеловечение Бога, любви в христианском толковании, которые для Русской цивилизации имели фундаментальное значение. Там был совсем другой взгляд на личность. С точки зрения мобилизационной управленческой модели ордынцев эти страдальческие рефлексии были бы совсем лишними. Это чисто русский элемент. Град Китеж не мог появиться в ордынском мире. А для русской культуры это потаенное начало было очень важно, как противовес началу иерархическому. Оно позволило парадоксальным образом обыграть немцев-конструктивистов, потому что постоянно оказывалась неподвластна их шаблонам. В заключение давайте разберем последнюю теорию о том, что мы являемся частью некой цивилизации Севера. Из чего делается вывод, что Россия и США, и Европа как северные страны – это одна большая цивилизация и, соответственно, должны сотрудничать и дружить против Юга. Насколько состоятелен такой географический подход? В. Багдасарян: Север – это важный фактор, но он не единственный. Нельзя исключительно природными особенностями объяснять цивилизационный генезис. Север – это одна из характеристик России, но она точно не исчерпывает все. Помимо географической, климатической характеристики, есть идеи, ценности, религия, история. К тому же Север разный. Это и Скандинавия, и культура русского Севера, и угро-финны, и чукчи, и алеуты. Все они существенно отличаются друг от друга. Для российской цивилизации Север важен как фактор, формирующий волю. В условиях Севера человек должен преодолевать себя, иначе тяжелые природные условия погубят человека. Север мобилизует. Отсюда идея постоянной сверхмобилизации личностной, общественной. Волевое начало стало принципиальным преимуществом русских. Наша традиционная педагогика была построена на воспитании силы воли, чего в современной педагогике не хватает. Кстати, этого «северного» начала нет в странах Запада, который развивался не в мобилизационной, а в индивидуальной парадигме. Западная колонизация осуществлялась совершенно иначе, чем русская колонизация Севера. И понятно почему: природные условия в Европе благоприятны для торгово-индивидуального характера деятельности. С другой стороны, Россия расширялась не только на Север, но и в направлении Востока, Юга.
Таким образом, можно констатировать, что такого явления, как цивилизация Севера не существует. Откуда же взялась эта идея? В. Багдасарян: Во время Холодной войны на Западе появился похожий политический концепт: разделение мира на богатый Север и бедный Юг. Это был концепт конвергенции, объединения двух сверхдержав. Концепт богатого Севера за счет периферийного Юга. В итоге, увлекшись конвергенционной приманкой, Россия сбрасывала элемент за элементом своего суверенитета, входя де-факто в цивилизацию Запада, но не в качестве полноправной части, а в качестве периферии, что могло обернуться в итоге гибелью российской цивилизации. Появившаяся сейчас идея единого Севера похожа не тот опасный политический концепт. Это ловушка, которую создает ложную систему координат. Таким образом, подводя итог нашему разговору: Россия как цивилизация категорически не является Западом, многое взяла от Византии, Великой Степи, но не является ни той, ни другой. В итоге, опираясь на собственный фундамент, при определенном дополнительном влиянии иноцивилизационных факторов, она сформировала свой уникальный набор качеств и ценностей» (обозреватель АЦ ТАСС Эдуард Биров). А главное, Россия никогда не теряла своего суверенитета. В самый последний раз Борис Ельцин (но не он один) попытался это сделать, чтобы договориться с Западом, но его попытка, как и все прочие, оказалось неудачной.