Почему люди такие, как они есть — 2
Продолжение статьи Георгия Лазарева — «Почему людьми правят древние инстинкты, а не разум?». «Биология поведения полов заложила основы человеческой цивилизации. В то время как мужчинам выгодно иметь множество партнерш, чтобы увеличить шанс передачи генов, женщинам выгодно рожать от «успешных» мужчин — сильных, здоровых, статусных. Отсюда возникает «гипотеза привлекательного сына»: женщина выбирает мужчину, который может дать ей сына, привлекательного для других женщин — даже если сам мужчина далек от образа заботливого отца. Эволюция, по Моррису, всегда работает компромиссами, сочетая реальные условия жизни с идеализированными моделями поведения. Но есть и универсальные правила: выживание вида зависит от женщин. Именно их количество ограничивает потенциальное число потомков. Поэтому эволюция создала сильный инстинкт у мужчин — защищать женщин. Эта программа работает глубже сознания. Моррис вспоминает знаменитый пример с «Титаником»: подавляющее большинство мужчин отдали места в шлюпках женщинам и детям — не потому, что они герои, а потому что внутри каждой человеческой популяции заложено: женщины — носители будущего поколения. Эта биологическая логика создала и распределение ролей: мужчины охотились и приносили мясо, женщины собирали растения, обеспечивали углеводную часть диеты и воспитывали детей. Охотничьи группы состояли из одних мужчин — это нетипично для приматов, но логично для вида, который делил функции ради выживания. Интересная деталь: у женщин существует склонность иметь мужчин-друзей как «запасные варианты» — социальная форма страховки, возникшая из тех же эволюционных потребностей. Одной из самых спорных теорий Морриса является гипотеза стратегического плюрализма: идея, что женщины эволюционировали для двойной стратегии — получать «хорошие гены» от одних мужчин, а заботу и ресурсы — от других. Исследования подтверждают, что вероятность женской измены растет в период овуляции, когда организм ищет максимально сильные и здоровые генетические варианты. Несмотря на мощные эволюционные мотивации к «двойной стратегии» спаривания, реальность, подчеркивает Моррис, куда сложнее. Да, женская биология может побуждать искать лучшие гены, но статистика показывает: только 2–3% детей действительно рождаются не от мужа, хотя возможность для этого существует всегда. Это означает, что биологическая предрасположенность — лишь одна из сил, а культура, социальные нормы и эмоциональное поведение пары оказываются столь же сильными факторами. Одним из таких факторов является половой импринтинг — механизм, который лежит в основе влюбленности.
Моррис описывает его как биологическую программу «закрепления» партнеров друг на друге. Влюбленность — не просто эмоция, а мощная, иногда болезненная фиксация, необходимая для стабилизации пары. Она может быть настолько сильной, что невзаимные чувства становятся причиной отчаяния, вплоть до самоубийств. Интересная деталь: мужчины влюбляются быстрее, чем женщины, но именно женщины, влюбившись, сохраняют это чувство дольше. Их биология требует осторожности на стадии выбора, но стойкости — после формирования связи. Эволюция брака — это продолжение этой же логики. Влюбленность удерживает пару вместе во время разлуки, помогает партнерам сохранять верность и не искать нового спутника при временном отсутствии другого. Женщины при этом остаются открытыми к ухаживаниям партнера в любое время, даже будучи беременными — это повышает стабильность союза. Секс в таком сценарии работает как «клей», укрепляет связь и повышает вероятность долгосрочного взаимодействия. Одна из самых спорных частей книги — гипотеза девственной плевы. Моррис предполагает, что она могла возникнуть как эволюционный механизм, обеспечивающий, чтобы девушка вступала в половую связь только с тем, кому готова довериться настолько, что ее не остановят боль и кровь. Для мужчины это становилось сигналом разборчивости: плева как бы гарантировала, что женщина не была легкомысленна в выборе. Культурные нормы, продолжающие строго осуждать «гулящих женщин», — лишь социальная оболочка древней биологической логики, тогда как к мужчинам общество традиционно снисходительнее. Ещё более темная тема — убийство новорожденных матерями. Моррис не оправдывает это, но подчеркивает: эволюционно подобное поведение могло быть адаптивной формой реагирования на крайние обстоятельства — нехватку ресурсов, отсутствие мужской поддержки, невозможность вырастить ребенка. Даже законодательство в некоторых странах учитывает, что убийство младенца в первые часы или дни после родов часто связано с биологическими и психическими состояниями, а не только с моральным выбором. Женщины вообще играют в эволюции роль куда более важную, чем мужчины. Потому что фертильные самки — ограниченный ресурс, а фертильных самцов в популяции почти всегда больше, чем требуется. Поэтому конкуренция идет, прежде всего, за женщин. Даже если число мужчин и женщин одинаково, «ценность» женщины для выживания вида выше. И это отражается в половой селекции: средняя женщина более избирательна в выборе партнера, чем средний мужчина. И это избирательность изменила наш вид сильнее, чем охота, войны и климат. Отсюда же — поразительный факт: лишь половина мужчин, когда-либо живших на Земле, оставили потомков. Среди женщин процент почти стопроцентный. Это значит, что женщины — главный «редактор» генетической линии человека. Их выбор определял, какие качества будут усиливаться в каждом новом поколении.
Половой отбор не только формировал тела мужчин и женщин, но и определял организацию жизни. Люди почти всегда жили на разделенных территориях — семья к семье, узел к узлу. Наши дома, ограды, двери — все это современные формы биологической территориальности. Декорирование жилищ, развешивание картин, статуэтки, ковры — это, по сути, те же территориальные метки, которыми животные обозначают свое пространство. Мы просто делаем это эстетично, не оставляя запахи, а ставя символы. Несмотря на технологический прогресс, наша половая система приматов сохранилась почти неизменной. Большинство обществ все равно организовано вокруг парных отношений — браков, союзов, бытовых партнерств. Это не культурная случайность, а биологическая необходимость. Но механизм выбора пары несовершенен: он работает по древним моделям, которые не всегда совпадают с современными ценностями. Потому и возникают измены — биологические импульсы конфликтуют с социальными нормами. Эти нормы, впрочем, тоже имеют животный корень. Одежда возникла не столько для защиты от холода, сколько для подавления сексуальных сигналов. Многие общества до сих пор регулируют ее строго — вплоть до законов, запрещающих выходить на улицу без одежды. Эволюционная логика понятна: уменьшить число слабоконтролируемых побуждений в группе. Когда холод достигает критических значений, человеческое поведение неожиданно возвращается к доисторическим инстинктам. «Парадоксальное раздевание» — феномен, при котором умирающий от холода человек внезапно начинает сбрасывать одежду — объясняется нарушением работы терморегуляции, но имеет корни в древних реакциях тела. «Терминальное копание» — попытка зарыться в землю — такое же архаичное движение, напоминающее поведение животных, ищущих укрытие. Культура изменяет правила поведения, но от телесных сигналов человек так и не ушел. Женщины, например, избегают расставлять ноги, чтобы не подавать непроизвольный сексуальный сигнал. Мужчины тщательно подавляют запахи дезодорантами, потому что инстинктивные запахи считаются неприличными. Множество культурных норм — от запрета ковыряться в отверстиях тела до требований соблюдать дистанцию — имеют ярко выраженную антисексуальную природу, хотя мы редко об этом думаем. Телесные контакты в повседневности ограничены еще жестче. Рукопожатие — почти единственная допустимая форма прикосновения между незнакомыми людьми в деловом обществе. Все остальное — запрещено моралью, этикетом и религиозными нормами, потому что любое прикосновение потенциально может быть прочитано как сексуальный сигнал.
В результате новые культурные программы поведения постоянно конфликтуют с древними сигналами. Женщины усиливают губы, красят щеки, подчеркивают глаза — фактически имитируют физиологические маркеры готовности к спариванию: яркость губ, блеск глаз, «румянец возбуждения». Мужчины используют одежду, аксессуары, часы, автомобили, чтобы демонстрировать статус, ресурсность и надежность — все те же сигналы, которые раньше исходили от силы, размера тела или числа добытой пищи. Даже предпочтения в росте продолжают работать по старым законам: женщины выбирают мужчин выше себя, и не просто выше — выше среднего по популяции. Это универсально и прослеживается практически во всех культурах мира. Мужчина в этом контексте становится более надежным защитником — хотя объективно это может быть совсем не так, биология остается верна себе. Предпочтения в росте кажутся мелочью, но для Морриса — это чистая биология. Высокий рост у мужчин ассоциируется с доминированием, силой, защитой — и даже сегодня эти ассоциации работают бессознательно. В одном эксперименте наблюдали, как прохожие сталкиваются плечами на улице: низкие мужчины сталкивались с людьми заметно чаще, чем высокие — которых словно «обходили стороной». Высокий мужчина воспринимается как фигура, занимающая больше пространства, а значит — обладающая более высоким рангом. Отсюда вытекает гипотеза привлекательного сына, один из самых парадоксальных эволюционных выводов. Рост наследуется примерно на 80%, и если женщина выбирает высокого мужчину, велика вероятность родить высокого сына — а значит, дать ему эволюционное преимущество на брачном рынке. Но этот же выбор может оказаться проблемой для дочери: высокая женщина имеет меньше подходящих партнеров, ведь большинство женщин предпочитает мужчин выше себя. Эволюция постоянно вступает в противоречия сама с собой, и предпочтение женщин к высоким мужчинам — одно из таких компромиссных решений: выгода для сыновей перекрывает потенциальные сложности для дочерей. Подобные сигналы тела встречаются повсюду. Борода, например, — один из самых ярких маркеров агрессии и доминирования. Даже легкая щетина искажает пропорции лица, визуально делая нижнюю челюсть больше и массивнее. А в животном мире выдвинутая вперед челюсть — универсальный признак агрессии. Неудивительно, что бородатые мужчины часто воспринимаются как более суровые, мужественные и уверенные — даже если это всего лишь эффект волос на лице. Женская мода, со своей стороны, активно эксплуатирует древние инстинкты. Высокие каблуки — яркий пример эволюционного гиперстимула: они удлиняют ноги, заставляют таз слегка наклоняться вперед, делают походку плавнее и подчеркивают взрослость и молодость женщины. Для мужского взгляда такая фигура сигнализирует о половозрелости и здоровье — все то, что организм считывает на автомате задолго до того, как человек успевает подумать.
Но поведение людей формируют не только половые сигналы. В нашем теле живут следы двух стратегий: растительноядного примата и хищника, и Моррис часто подчеркивает эту двойственность. Как приматы, мы любим сладкое — потому что наши предки питались фруктами, и тяга к сахару была адаптивна. Но как хищники мы едим редко и много: три-четыре крупных приема пищи в день. Более того, привычка есть горячее — тоже признак хищника, ведь горячее мясо ближе по температуре к телу только что добытой добычи. Мы словно копируем ритуалы охоты, даже когда готовим суп. Охота оставила в нас целую систему мотиваций. Хищники проходят через этапы преследования, схватывания, убийства и поедания — каждый со своей эмоциональной «наградой». Даже домашний кот, атакующий шнур от зарядки, повторяет древний цикл охотничьего поведения. Приматам этого не нужно — пища у них всегда под рукой. А человеку — нужно. Поэтому, считает Моррис, мы изобрели спорт и азартные игры как замену охоте. Особенно ярко охотничий механизм виден в футболе. Бег за мячом напоминает преследование добычи, передача — кооперацию охотников, а удар по воротам символически «убивает» жертву. Без древней жажды охоты футбол как массовое явление просто не мог бы возникнуть. Хищническая сторона природы человека объясняет и темные области нашей психики. Люди получают удовольствие от победы, доминирования и даже от вида крови — эти реакции встроены в нас эволюцией. Частое столкновение с насилием снижает чувствительность к нему — свойство, необходимое для выживания охотника. Даже потливость ладоней во время стресса — полезный рудимент: влажные ладони улучшают сцепление с поверхностями, помогают крепче держать оружие или карабкаться. Но человек — это не только хищник. Он — член группы. Эволюция сделала нас существами кооперации: охота требовала командной работы, что заложило основы мужской солидарности, взаимопомощи и ритуалов совместного действия. В современных организациях это проявляется как корпоративная культура, но корни идут оттуда же — от охотничьей стаи. При этом эволюция одновременно разработала механизмы избегания конфликтов. Внутривидовая агрессия опасна: сородич убивает сородича — и популяция теряет силы. Поэтому животные стремятся не нападать, а улаживать споры иерархически. Осознание собственного ранга снижает напряжение: подчиненный уступает, доминант принимает поклон — и драки не происходит. И голос тоже часть этой системы. Низкий тембр воспринимается как сигнал силы, высокий — как признак уступчивости. На уровне языка все работает так же. Рычание, ворчание, резкие звуки — универсальные сигналы угрозы, знакомые любому человеку, независимо от культуры. Наши нервные системы настроены воспринимать эти звуки так же, как воспринимали их предки в лесу: как предупреждение. Однако современный человек живет в мегаполисе, где иерархию установить невозможно. Люди тысячами толкаются в метро, на улицах, в офисах — и в этом хаосе древние модели сбиваются. Поэтому возникла своеобразная культура избегания: мы стараемся не прикасаться к незнакомцам, не смотреть им в глаза, «выключаем» зрительный контакт, чтобы не запускать приматные механизмы доминирования.
Несмотря на это, в каждом из нас сохранились позы покорности и позы агрессии. Животные распушают шерсть, выгибают спину, раздувают грудь, чтобы казаться больше. Покорность — наоборот: волк прижимается к земле, опускает уши, шимпанзе протягивает руку. У людей аналоги легко узнаваемы: вздернутые брови — умиротворение, нахмуренные — агрессия. Протянутая рука в просьбе о помощи — тот же древний жест покорности. Даже рукопожатие — это ритуал доверия, а поклон или кивок — прямые аналоги приматного подчиняющего жеста. Зрительный контакт — один из самых древних и универсальных сигналов агрессии в природе. Любой, кто хоть раз встретил взгляд незнакомой собаки, знает: смотреть ей прямо в глаза — риск. Для животных это вызов, попытка доминирования, приглашение к стычке. Среди приматов этот сигнал выражен еще сильнее. Особенно среди нас — «голых обезьян». Моррис подчеркивает: прямой взгляд, задержанный дольше нормы, воспринимается как вызов даже у людей. Именно поэтому в переполненном метро люди стараются смотреть куда угодно, только не друг на друга — древняя биологическая программа считывает любой взгляд как потенциальную угрозу. Чтобы уменьшить количество конфликтов внутри группы, эволюция создала целый арсенал ритуальных схваток. Вместо того чтобы драться насмерть, животные устраивают театральные поединки: демонстрируют силу, рычат, распушают шерсть, но наносят минимум повреждений. У высших приматов такие «бои без последствий» особенно развиты — они позволяют распределять иерархию, не разрушая группу. Осознание своего ранга снижает напряжение, а позы покорности предотвращают вспышки насилия: подчиненный демонстрирует готовность уступить, доминант принимает эту роль — и столкновение не случается. У людей этот механизм принимает форму мимики и невербального языка. Наши лица способны передавать сотни оттенков эмоций — это инструмент коммуникации, родственный приматному. Брови занимают здесь особое место: их движение мгновенно меняет смысл выражения. Сбритые брови делают лицо «немым» и непредсказуемым — инстинктивно мы начинаем тревожиться, ведь лишаемся ключевого маркера эмоций. Моррис подчеркивает, что выражения страха, агрессии и беспокойства у людей и других приматов удивительно похожи: обнаженные зубы, расширенные глаза, наморщенный нос — все это древние универсальные сигналы. Однако биологические механизмы, когда-то снижавшие агрессию, бессильны перед современными технологиями. Они были созданы для ситуаций, где конфликт разворачивается лицом к лицу, где можно отступить, подчиниться, успокоить вожака. Но метательное оружие, а затем и огнестрельное, полностью разрушили эти природные алгоритмы. Теперь можно убить противника, не видя его лица и не получив ни одного биологического сигнала угрозы. Результат — войны, геноциды, массовые убийства, к которым эволюция нас не готовила.
Моррис утверждает, что люди и шимпанзе — единственные виды на планете, которые ведут настоящие организованные войны. И в этом — глубокая проблема: наше звериное наследие создало склонность к конфликту, а современная технология умножила его разрушительную силу. Биологические механизмы предотвращения насилия перестали работать. Толкового решения пока нет — мы живем в разрыве между древними инстинктами и современной мощностью оружия. Эта мысль подводит Морриса к следующей теме: религии. Он видит в ней прямое продолжение приматной структуры. В группах приматов доминирует один самец, который разрешает конфликты, защищает группу, распределяет ресурсы. Его могущество настолько велико, что другие члены группы воспринимают его почти как сверхъестественное существо. Подобострастие, преклонение, ритуалы подчинения — все это легко переносится в человеческое общество в виде поклонения богам. Религия, по Моррису, не просто культурный феномен, а биологическая неизбежность. Люди тяготеют к созданию фигуры высшего существа, потому что в природе миллионы лет жили под властью доминирующего самца. Даже если общество отказывается от религии, она возникает снова — в новых формах. Здесь Моррис делает провокационное наблюдение: наука стала новой религией. Ученые — новые жрецы. Их портреты украшают учебники так же, как раньше иконы украшали дома. Люди даже испытывают трепет перед телескопом, коллайдером или сложной формулой — как перед сакральным объектом. Но заключение Морриса — одно из самых оптимистичных. Он говорит: осознание своей животной природы — не унижение, а освобождение. Понимание глубинных мотивов помогает человеку жить осознаннее, принимать более разумные решения, лучше понимать своё тело, свои желания, свои страхи. Мы не перестаем быть «голыми обезьянами», но можем перестать быть слепыми. И в конце я хочу поблагодарить вас, читателей, за интерес к этим темам и готовность смотреть на человека без прикрас. Разговор о нашей животной природе может быть неудобным, но именно он позволяет понять силы, которые движут нами — в любви, в страхе, в агрессии, в стремлении к смыслу. Чем честнее мы видим свое происхождение, тем разумнее можем строить собственное будущее. И я буду рад вашему мнению, вашим вопросам и вашим возражениям — потому что такие разговоры двигают нас дальше. Спасибо, я впечатлен тем, какая прекрасная и читающая аудитория собралась на Конте» (Георгий Лазарев). Понятное дело, что далеко не все утверждения Морриса, как и его «пересказчика» Лазарева, бесспорны, зато все они достаточно логичны. А вот о чем Моррис не упоминает вообще, так это об эволюции, и ее причинах, что резко сокращает ценность его работы. Давайте попробуем восполнить этот пробел. Большинство современных эволюционистов ставит во главу угла процесса эволюции СЛУЧАЙНОСТЬ. Смотрите сами, согласно Википедии, эволюция – это естественный процесс развития живой природы, сопровождающийся изменением генетического состава популяций, формированием адаптаций, видообразованием и вымиранием видов, преобразованием экосистем и биосферы за счет естественного отбора. Именно естественный отбор является основным фактором эволюции, в результате действия которого в популяции увеличивается число особей, обладающих более высокой приспособленностью к условиям среды (наиболее благоприятными признаками), в то время как количество особей с неблагоприятными признаками уменьшается.
В свете современной синтетической теории эволюции естественный отбор рассматривается как главная причина развития адаптаций, видообразования и происхождения надвидовых таксонов. Естественный отбор — единственная известная причина закрепления адаптаций, но не единственная причина эволюции. К числу неадаптивных причин относятся генетический дрейф, поток генов и мутации. Термин «Естественный отбор» популяризовал Чарльз Дарвин, сравнивая его с искусственным отбором, современной формой которого является селекция. Суть сравнения искусственного и естественного отбора состоит в том, что в природе также происходит отбор наиболее «удачных», «лучших» организмов, но в качестве «оценщика» полезности свойств в этот случае выступает не человек, а среда обитания. К тому же, материалом, как для естественного, так и для искусственного отбора являются небольшие случайные наследственные изменения, которые накапливаются из поколения в поколение. В процессе естественного отбора закрепляются мутации, увеличивающие приспособленность организмов к окружающей их среде. Естественный отбор часто называют «самоочевидным» механизмом, поскольку он следует из таких простых фактов, как: — Организмы производят потомков больше, чем может выжить. — В популяции этих организмов существует наследственная изменчивость. — Организмы, имеющие разные генетические черты, имеют различную выживаемость и способность размножаться. Такие условия создают конкуренцию между организмами в выживании и размножении и являются минимально необходимыми условиями для эволюции посредством естественного отбора. Таким образом, организмы с наследственными чертами, которые дают им конкурентное преимущество, имеют большую вероятность передать их своим потомкам, чем организмы с наследственными чертами, не имеющими подобного преимущества. Основным же механизмом изменчивости живых организмов, по мнению современных эволюционистов, являются случайные мутации. Случайные мутации постоянно происходят в геномах всех организмов. Эти мутации создают генетическую изменчивость. Они могут быть вызваны радиацией, вирусами, транспозонами, мутагенными веществами, а также ошибками, происходящими во время репликации ДНК или мейоза. Мутации могут не иметь никакого эффекта, могут изменять продукт гена или препятствовать его функционированию. Исследования, проведенные на дрозофиле, показали, что если мутация изменяет белок, производимый геном, то примерно в 70 % случаев это будет иметь вредные воздействия, а в остальных случаях нейтральные или слабоположительные. Для уменьшения негативного эффекта мутаций в клетках существуют механизмы репарации ДНК. Оптимальный уровень мутаций — это баланс между высоким уровнем вредных мутаций и затратами на поддержание системы репарации.
Если принять, что нейтральные или слабоположительные мутации распределены поровну, то количество положительных мутаций не превышает 15%. Займемся простой арифметикой. Пусть смертность среди особей с положительными мутациями за какой-то срок в два раза ниже средней смертности данной популяции живых существ, а среди особей без них – в два раза выше. Тогда, по истечению этого срока, в живых среди особей с положительными мутациями останутся всего 10,5% (против 15% ранее). То есть, преобладание вредных мутаций в популяции сводит на нет «случайное появление» в ней полезных мутаций. А так как полезные мутации являются лишь «слабоположительными», то скорость убыли популяции их обладателей будет еще выше. Увы и ах, но «в нашем мире нет ничего случайного, и все зависит от всего». Вспомним о логарифмически нормальном распределении всех случайных величин (параметров любой системы, возникшей случайным образом). Такое распределение наблюдается в нашем мире повсюду, и широко используется для описания самых разных параметров в самых различных дисциплинах. Например, в медицине его применяют для инкубационных периодов случаев какого-либо заболевания, в геологии — для концентрации редких элементов в горных породах, в лингвистике — для количества слов в предложениях. Распределение частиц по размерам в самых различных случайных системах также подчиняется логнормальному распределению. Возникает резонный вопрос: «Можно ли назвать какие-то величины — случайными, если они подчиняются вполне определенным законам?» Ой, вряд ли! Иначе говоря, «случайность» – это лишь научный термин, применяемый для всех явлений, протекающих в нашем мире, которые подчиняются логнормальному закону. Кстати, распределение планет в звездных системах подчиняется степенному закону, а стало быть, оно совсем не случайно. Вот и выходит, что одной лишь случайностью «положительную эволюцию» нам никак не объяснить. Для ее объяснения нужно присутствие каких-то иных факторов, которые оказывают влияние на все (а не только «живые») материальные объекты нашего мира. Ведь «положительная эволюция» протекает далеко не в одном «живом мире», она характерна для всего нашего мира, в целом. И единственным фактором, который может сгодиться на эту роль, является наличие в нашем мире МИРОВОГО СОЗНАНИЯ. А одним из доказательств его существования служит так называемое «правило сотой обезьяны». Эффект сотой обезьяны – «мнимый феномен» (по мнению авторов Википедии), который описывает мгновенное распространение усвоенного поведения на всю популяцию при достижении критического числа индивидуумов, имеющих данный навык. Обобщенно он означает феноменально быстрое распространение идеи или способности по всему населению от группы, которая слышала о новой идее или обладает новой способностью. Описание этого явления было сделано Лоуренсом Блэром и Лайаллом Уотсоном в 1970-е годы. Они утверждали, что эффект наблюдался японскими учеными.
История об эффекте сотой обезьяны была опубликована в предисловии книги Лоуренса Блэра «Ритмы виденья» в 1975 году и распространилась с появлением книги Лайалла Уотсона «Правила жизни» в 1979 году. В ней Уотсон повторяет историю Блэра, авторы описывают похожие сценарии. Они утверждают, что неизвестные ученые изучали макак на японском острове Якусима в 1952 году и заметили, что некоторые из обезьян научились мыть батат. Это новое поведение стало постепенно распространяться через молодое поколение обезьян в обычной форме, путем наблюдения и повторения. Далее, утверждает Уотсон, исследователи отметили, что, когда критическое число обезьян было достигнуто (так называемая «сотая обезьяна»), усвоенное поведение мгновенно распространилось на всю популяцию, а также на популяции соседних островов. Эту историю в дальнейшем популяризировал Кен Киз-младший, опубликовав свою книгу «Сотая обезьяна». В ней рассказывается о том, какие разрушительные последствия имела бы ядерная война для планеты, а историю эффекта сотой обезьяны приводит как вдохновляющую притчу, применяя ее к человеческому обществу как возможность осуществления позитивных изменений в мире. С тех пор эта история стала широко признана как факт и даже появилась в книгах некоторых педагогов. В 1985 году Элейн Майерс изучила оригинальные публикации японских ученых из Японского центра по изучению обезьян, опубликованные в журнале Primates, и обнаружила, что в экспериментальных данных нет оснований для смелых идей, высказанных Уотсоном и Кизом. Исследования японцев описывали медленное распространение практики мытья бататов среди младшего поколения обезьян через наблюдение и повторение. Исследователи отмечали, что старшие обезьяны оказались невосприимчивы к обучению, и практика стала всеобщей по мере ухода из жизни старшего поколения. В статье Элейн Майерс особо отмечалось, что фактов, описанных в оригинальных публикациях, недостаточно, чтобы сделать вывод о мгновенном распространении умения на всю популяцию, в том числе, соседние острова, по достижении некоего критического числа обученных. Тем не менее, наличие самого эффекта она не отрицала. За нее это сделали сами авторы Википедии, которые, сославшись на члена «Общества скептиков» Рона Амандсона, заявили, что утверждение об изменении поведения макак, которое распространилось на изолированные популяции обезьян, должно быть опровергнуто. Учитывая тот факт, что, по крайней мере, одна обезьяна переплыла на остров к другой популяции и провела там около четырех лет. Что подтверждает лишь тот факт, что опровергнуть сегодня наличие чего-то малоизвестного, значительно проще, чем доказать его наличие. Кстати, именно по этой причине, современные ученые, в свое время, отказались и от эфира. И тем самым, они поставили себя в «полный тупик» — «темная материя» и «темная энергия» в их мировоззрении присутствуют, а эфира и Мирового сознания — нет. В любом случае, объяснить причины «положительной эволюции» нашего мира современные ученые НЕ В СОСТОЯНИИ. Они просто «закрывают глаза» на это обстоятельство, так как их «картина мира» весьма мало соответствует окружающей нас реальности. Зато полностью соответствует природе СОЗНАНИЯ, как такового. И эта «природа» является «тройственной», и включает в себя бессознательное, подсознательное и осознанное (или разумное). А мировое сознание напрямую воздействует лишь на две или даже на одну составляющую этой тройственности. У живых существ — на бессознательное и подсознательное, а у объектов неживой природы – только на бессознательное. Ибо Мировое сознание способно оперировать лишь целыми образами, но не понятиями, и людям трудно осознать информацию, поступающую от него. На этом и закончим.