Почему люди такие, как они есть
И начнем мы эту главу со статьи Вазгена Авагяна — «ЗАТО БЕЗ УРАВНИЛОВКИ»: О РОЛИ «ПЛОХИХ» ЗАРПЛАТ В ФОРМИРОВАНИИ «ХОРОШИХ». «Выражение «львиная доля» происходит из древнегреческих басен (например, «Лев, Лисица и Осел» Эзопа), где лев, как царь зверей, забирал себе самую большую и лучшую часть добычи. Изначально оно означало несправедливо полученную часть по праву сильного. Со временем стало использоваться для обозначения просто самой большой части чего-либо… Нет большей банальности, чем рассуждать, что высокие доходы высоки только относительно низких, и что убери одну часть этого уравнения – исчезнет и вторая. Это настолько арифметически очевидно, что даже стыдно напоминать. Если бы, допустим, низкие зарплаты исчезли – то высокие перестали бы считаться высокими, и стали бы средними. Потому сама возможность «хорошо зарабатывать» требует себе противовеса в лице тех, кто «зарабатывает плохо». Маркс пытался решить эту проблему через «теорию классов», но чем дольше живу на свете, тем меньше понимают: причем тут вообще классы?! Каким образом арифметику неравенства можно связать с «большими устойчивыми группами людей», когда она очевидно явлена между человеком и человеком? Когда римляне говорили «человек человеку волк» — они говорили не о классах, а о людях. Когда русский народ сложил поговорку «рыба рыбой сыта, а человек человеком» — тоже ни о каких классах речи не шло. Рациональное зерно в марксизме – то, что обозначена проблема взаимосвязи, принципа «сообщающихся сосудов» между богатством и бедностью, их взаимная зависимость и взаимная обусловленность. Прежде люди рассматривали богатство и бедность как дело удачи, как лотерею, наравне, например, с ростом или сроками жизни. А тут что главное? Если Петя умер молодым, то это никак не прибавит лет Васе. То есть Вася не является кровно заинтересованым в ранней смерти Пети. Может, Васе пофиг на смерть Пети, или он недолюбливал Петю и злорадствует, все в жизни бывает, но сокращение жизни у Пети жизнь Васи не продлит. Можно завидовать человеку высокого роста – но все же понимают, что высокий рост – суть есть «дар природы» и не украден у низкоросликов! Так вот: богатство или бедность типологически не относятся к этим примерам! Богатый богат только потому, что есть бедные (тогда как рослый высок ростом сам по себе). И бедный беден только потому, что богатый богат. Предположим, что работники обувной фабрики по какой-то причине стали получать аномально-высокие зарплаты. Для удобства – к их заработку добавили «нолик». Было 10 – стало 100. Соответственно, они могут на свою зарплату купить в 10 раз больше, чем раньше.
Но при каком условии? Только при том условии, что нолик добавили только к ним. А всем остальным, выступающим поставщиками, «забыли». При этом остальные не только остались при своем, но даже и проиграли. Ведь аномалия с заработками обувщиков (врачей, преподавателей, нефтяников, сварщиков, программистов – подставляйте кого хотите) непременно отразится на цене обувной продукции. И тем, кому нужна обувь, теперь придется платить за нее в 10 раз дороже, притом, что за их продукт им платят по-прежнему. Пресловутый Полиграф Шариков «решил» бы проблему просто: всем остальным к зарплатам тоже добавил бы «нолик». В итоге на всех ценниках добавился бы еще один нолик, затрудняя расчеты, а в целом обменное соотношение бы не изменилось. Обувь покупали бы не чаще, чем раньше, и сыра с колбасой не больше, чем раньше. Потому что (кто ж не знает?!) надбавка у соседа нивелирует, низводит в ничто твою собственную надбавку. Ты, вроде бы, НОМИНАЛЬНО, больше получаешь; а в реальности, поскольку ты и платишь больше – получаешь ты столько же, сколько и до надбавки. Потому сама по себе надбавка к заработку нисколько не важна, а важен только ее опережающий (относительно ваших поставщиков) характер. Чужое обнищание повышает ваш уровень жизни даже безо всякого развития производительных сил, на прежних «щах» и «дрожжах». Что, несомненно, гораздо удобнее, чем развивать производительные силы. Потому что всякий знает, что их реально, в масштабах всего общества, развивать – огромный «геморрой», чреватый стрессами, инфарктами, инсультами и переутомлением. Человек от природы так устроен, что он хочет больше зарабатывать и меньше тратить (что, впрочем, одно и то же, две стороны одного явления). Если мы начнем на улице опрашивать случайных людей, то, уверен, подавляющее большинство (я осторожничаю, скорее всего, все опрошенные) скажет: — Да, я хотел бы, чтобы моя зарплата росла! — Нет, я не хотел бы, чтобы цены росли! Да ведь и зарплата может стать «побольше» только если цены не вырастут, это же понятно, это же одно и то же: «высокий заработок» предполагает, что для него есть «низкие цены». А если цены высоки, то заработок не высок… Вот вам семя – а вырастает из него, если не прополоть – в буквальном смысле слова, ад на земле! Люди (не классы!) схлестываются в смертельной схватке, потому что каждый из них кровно заинтересован, чтобы сосед зарабатывал поменьше. Обычно, чтобы не выглядеть сволочью, это драпируют эвфемизмом – «чтобы я зарабатывал побольше». Как будто это не одно и то же! Но согласитесь, второе звучит как-то более благородно, чем первое… В любом антисоветском нытье сегодня (как и вчера) – непременно помянут «уравниловку». Ее раскладывают (те, кто пограмотнее) вполне грамотным образом: «низкие зарплаты» и «высокие цены». Причем нельзя сказать, что они совсем не правы!
Диалектика: если нет ада, то нет и рая. Если кто-то думает, что при ликвидации ада при социализме тут же повсеместно наступит ощущение рая – то он сильно ошибается. С одной стороны, «золотое правило нравственности» («не желай другому того, чего себе не желаешь») требует обеспечивать другим людям все те возможности, какими и сам обладаешь. Сам в обуви – и они не босые, сам живешь в квартире – и они не в землянке, и т.п. С другой стороны, многие ли понимают, что в экономике реализация «золотого правила нравственности» (основополагающего морального принципа всех мировых религий) как раз и породит ощущение «низких зарплат» и «высоких цен»? Как впрочем, и всякого рода неприятности в виде дефицита, нехваток, очередей в магазинах и т.п. Конечно, при развитии социализма эти проблемы бы смягчались (они и смягчались, сравните уровень жизни в 50-х и 70-х), но это было бы количественное, а не качественное смягчение. Исчезли очереди за хлебом – выросли очереди за мебелью, а когда и мебели стало вдоволь для всех – еще за чем-нибудь построились бы. Люди есть люди: им всем нужно примерно одно и то же. И если они – скажу детским языком – не обижают друг друга – то эта единая потребность равноценных и равноправных людей отливается в форму очереди, товарного дефицита, и прочих неприятностей, при «золотом правиле нравственности» носящих системный, неустранимый характер. Разница только в том, что вначале не хватает «просто обуви» — а потом какой-нибудь модной, особо популярной ее разновидности. У экономики есть свои законы, и один из них таков: высокая степень доступности продукта для какой-либо группы населения неразрывно связана с униженностью и лишенчеством производителей этого продукта по отношению к данной группе. Так, что у одного ощущение «копейки плачу», а у другого – «облагодетельствовал, барин!». При полноценной оплате производителей продукта он не может восприниматься дешевым для производителей других продуктов. Тут баш на баш: обувщики не обижают тебя, ты обувщиков – поэтому ты дорого платишь за их труд, а они за твой… Только так и получается «просто жизнь», одна для всех, а не двухсекционная конструкция «рая» и «ада». Люди построили бы великолепную, светлую и радостную жизнь (честно говоря, даже и построили ее к 1980-му году!), прямую и открытую для всех дорогу в светлое будущее – если бы отказались от «слишком человеческого» зуда друг друга нае*ать. Но этот зуд, одолевающий «среднего» человека, который не желает оставаться «средним», мечтает пробраться наверх, и в 9 из 10 случаев из-за этого падает вниз – «человеческий, слишком человеческий»! Попытки людей друг друга нае*ать не прекращались никогда – даже и в лучшие годы советской власти, а теперь от этих всесторонних попыток и продыху уже нет. Глупо обвинять человека в том, что он сознательно хочет беды и несчастья своему соседу; эти беды и несчастья соседа – лишь побочное явление, порой совершенно неожиданное «вторичное осложнение» от желания лично разбогатеть.
Но всякий, желающий разбогатеть – если он не сумасшедший – вынужден задавать себе вопрос: за чей счет, за счет кого? Всякому богатству нужен трофический лимит, пищевая база, нужны те, кто будут по их слабости, по запуганности, забитости, или по их глупости, неадекватности, или по неопытности, невежеству, или еще каким-то образом съедены. Это как камин на даче: если собрался его завести, то сразу вопрос: а чем топить? Что в нем сжигать? Газ или брикеты угля, дрова или пеллеты, или еще что? Теоретически можно и кизяком топить – только воняет сильно. Но что-то непременно должно сгорать, иначе толку от камина никакого! А как только человек встал на путь людоедства – «там уж поприще широко»! Даже и сегодня трудно вообразить себе (и тем более трудно было вообразить в «солнечных, смеющихся 70-х») до какого уровня жестокости люди доходят в отношении друг друга. А все по одной причине: в попытках «выжать еще немного» из тех, из кого и так уже выжали все, что можно. — А вдруг в этой оливке осталось еще капелька масла, просто я не додавил?! В обществе неравенства и всеобщей погони за материальными благами есть не только хищники, но и падальщики. Падальщик капитализма слаб, из него плохой охотник, его роль сводится к тому, что он доедает уже обглоданное крупным зверем. На практике это так: если богатый человек вам кое-что оставил «на бедность» (тигры не охотятся на мышей!) – то вы поступаете в руки его помощнику. А оттуда, может быть, и к помощнику помощника, и так даже несколько раз. То, что не сцедил богатый – сцедят эти второстепенные алкатели: они, чем беднее, тем жаднее до поживы. Когда меня со смехом спрашивают – неужели, мол, Вазген, вы думаете, что олигарх будет руки пачкать, меня из комнаты в грязной коммуналке выселять? – я отвечаю: конечно, нет! Олигарх не будет. И, наверное, даже его секретарь не будет: ему нужна квартира, а не комната в коммуналке. Но у секретаря может быть племянник, а у племянника друг… Вы понимаете, к чему я клоню?! Жмых, не досуха отжатый на одном прессе – попадает в другой пресс, где с ним тоже пытаются «поработать». Причем «главный пресс» может совершенно искренне ничего не знать о «вторичных», главному нет дела до отходов его отжимного дела: их выбросили на помойку, а кто и зачем их оттуда подобрал, уже не дело выбрасывателя. В итоге мы имеем огромную массу свидетельств о таком образе жизни большинства в досоветскую эпоху, что не только волосы дыбом встают, но и трудно представить себе – как человек вообще мог выжить в таком аду?! Кроме банальности «человек очень живуч, живучее, чем вы думаете» ничего и не скажешь… Отдельная песня – морально-психологическое состояние такого «отжимного» общества, лютая смесь изуверского цинизма, звериной жестокости, лихорадочной истерики, «золотой лихорадки» и клинического безумия в нравах.
Ведь вопрос не только в людоедстве, но и в постоянстве этого людоедства, в том, что оно тянется необозримо долго… И кажется совершенно безысходным – что не делает его менее мучительным, а наоборот. Ведь одно дело – «годик-другой потерпеть», и совсем другое – знать, что ЭТО навсегда, и детям твоим по наследству достанется (отчего в итоге при капитализме люди просто бояться заводить детей). Из общества, в котором люди честно платили друг другу (и были нравом открытыми, добродушными) – мы оказались в обществе, где каждый каждого стремится нае*ать. Но получается это не у каждого. Мягко сказать – далеко не у каждого! Подавляющее большинство отправились по шерсть – а вернулись стрижены. Пищевая база хищника – это вам не шутки: пищевая база брыкается, лягается, рогами бодается, зубами грызет, задавить норовит массой тела, и т.п. И перед схваткой еще не скажешь, кто кого в итоге одолеет… С одной стороны – надо бы из этого дерьма выбираться, чтобы не захлебнулось в нем вообще все, что только есть в человеке человеческого, и ум, и честь, и совесть, и простой житейский здравый смысл – который психанет да скажет (я мечтаю): да нахрена мне такие приключения?! Мне теперь до конца дней жить за стальной дверью и за решетками на окнах, мой дом – тюрьма?! С другой стороны, трясина рыночного дерьма – «человеческая, слишком человеческая», ее не злой колдун придумал, она из биологического естества природы человеческой слеплена. Никуда ведь не уйдешь от факта: хочет всякий человек зарабатывать побольше, а платить поменьше! Пока он с этим ходит «по-маленькому» — еще терпимо, но как пойдет «по большому» — аморального дерьма навалит выше собственной макушки. Тут ведь многое нужно, чтобы из трясины выбраться: и высокая сознательность в массах, и приоритет морального над материальным, и строгое, тщательное воспитание человека с детства – чтобы научить жить по-человечески, а не как он привык, срать везде, где приспичило… Ну и, конечно, жесткое, по-своему (по хорошему) деспотичное государство, недреманное око и ежовые рукавицы государства для всех халявщиков. Оно, может, и неприятно – но как еще вы среднему обывателю объясните, что стремление побольше брать и поменьше отдавать погубит и его самого, и его страну, и его народ, и в целом человечество?! Надо быть трезвым. Надо понимать, что делается, для чего, и в каком случае система из двух зол выбрала меньшее (которое, как ни крути – все равно ведь зло). И, в конечном счете, перейти из биосферы в Ноосферу, найти себя в чем-то человеческом, потеряв себя в зверином, первобытном, примитивнейшем измерении. А без этого ничего не получится…!» (Вазген Авагян, команда ЭиМ).
А теперь зададимся таким вопросом: «Почему людьми правят древние инстинкты, а не разум?» (Георгий Лазарев). «Этот текст — не просто пересказ книги Десмонда Морриса «Голая обезьяна», а попытка внимательно и без стеснения разобрать ее главные идеи: провокационные, местами спорные, но удивительно живучие. Мы привыкли считать себя существами особого рода — слишком разумными, слишком культурными, чтобы искать связь с нашими волосатыми предками. Но Моррис, зоолог по образованию, предлагает смотреть на человека так же, как на любое другое животное: изучать наше тело, инстинкты, реакции, ритуалы и странные привычки так, будто мы — всего лишь еще одна обезьяна, просто голая. Многие тезисы книги звучат дерзко и идут вразрез с привычным представлением о «венце эволюции». Но если отбросить романтику, станет ясно: значительная часть нашего поведения — от сексуальности до воспитания детей — уходит корнями в то время, когда мы еще жили на деревьях, а не в городах. Этот разбор — попытка шаг за шагом показать, какие древние механизмы продолжают работать в нас и сегодня. Я буду придерживаться научно-популярного тона, но не сглаживать острые углы: Моррис не пишет сказок, он пишет физиологию, биологию, эволюцию — и то, как все это формирует человека, каким мы привыкли его видеть в XXI веке. Приготовьтесь к увлекательному и долгому чтению, которое не раз вызовет у вас эмоции. Так начнем же. Фраза «человек произошел от обезьяны» звучит настолько привычно, что перестала кого-то удивлять. Мы повторяем ее почти автоматически, не задумываясь, что стоит за этим утверждением. В обыденной речи оно превратилось в банальный штамп, но стоит копнуть глубже — и становится ясно: это одно из самых радикальных заявлений, которые наука сделала о человеке. Десмонд Моррис начинает именно с этого. Он напоминает, что между нами и другими приматами нет непроходимой стены. Мы — не отдельное царство природы, не венец творения. Мы — биологический вид, у которого много общего с родственниками по древу эволюции. И вот здесь Моррис делает провокационный шаг: он критикует само научное название Homo sapiens, «человек разумный». Точнее, его претенциозный оттенок. «Разумный» — слишком самоуверенно, почти высокомерно, говорит он. Это название больше отражает наше о себе мнение, чем реальное место среди животных. В попытке найти более честный и точный термин Моррис предлагает иной — «голая обезьяна». Не метафора, не обидное прозвище, а вполне научное обозначение особей, которые по всем признакам приматов должны быть покрыты шерстью, но по какой-то причине оказались почти полностью лишены ее. Здесь важно не то, что мы — обезьяны, а то, что мы голые. Потому что эта необычная черта цепляется за все остальные. Моррис подчеркивает: именно понимание своего животного происхождения позволяет объяснить поведение людей гораздо лучше, чем любые культурные концепции. Мы носим костюмы, строим города, запускаем ракеты, но внутри нас продолжают работать те же древние инстинкты, что и миллионы лет назад в тропических лесах.
Книга Морриса стала популярной не потому, что обижала человеческое самолюбие, а потому что неожиданно многое ставила на свои места. Она предлагала смотреть на человека честно — без иллюзий о «высшей природе», но и без попыток унизить. Просто как на биологический вид, со всеми вытекающими последствиями. И когда Моррис переходит к частным деталям нашего тела, — например, к столь странному и, казалось бы, лишенному функции элементу, как мочки ушей, — идея «голой обезьяны» начинает работать особенно ярко. Моррис обращает внимание на то, что мочки ушей — один из самых загадочных элементов человеческого тела. В биологическом смысле они почти бессмысленны: не влияют на слух, не помогают регулировать температуру, не участвуют в поддержании равновесия. У большинства животных ничего подобного нет — и именно это делает их любопытными. Зачем эволюция оставила нам кусочек плоти, не имеющий явной функции? Моррис предполагает, что мочки могли стать частью сложной системы сексуальных сигналов. Они мягкие, теплые, хорошо снабженные кровью — то есть обладают всеми свойствами чувствительной эрогенной зоны. Но важнее другое: они расположены на виду, рядом с лицом, могут быть украшены и подчеркнуты. В какой-то момент в эволюции — считает Моррис — наши предки научились использовать прикосновения к мочкам как элемент интимного взаимодействия. И действительно, современные наблюдения подтверждают: легкое касание мочки уха вызывает приятный отклик у многих людей. Этот эффект настолько универсален, что трудно объяснить его случайностью. Гораздо разумнее увидеть в нем следы древнего инстинкта ухаживания. Но дело, конечно, не только в мочках ушей. Моррис вновь возвращается к своей главной идее: человек остается животным, каким бы развитым ни был его культурный слой. Мы гордимся наукой, искусством, нравственностью, но значительная часть наших реакций встроена в нас задолго до появления цивилизаций. Мы не можем от них избавиться — мы можем лишь научиться их понимать. В качестве примера он приводит одно из самых мощных влияний инстинктов — поведение родителей по отношению к новорожденным. Ученые обнаружили, что примерно 80% матерей естественным образом укладывают ребенка на левую руку. Эта странная универсальность наблюдается в разных культурах и не зависит от того, какая рука у матери ведущая. Причину удалось выяснить: сердце. Ребенок — еще до рождения — привыкает к звуку биения материнского сердца. Этот ритм становится для него сигналом безопасности. Поместив младенца ближе к источнику знакомого звука, мать неосознанно успокаивает его.
Отсюда — целая цепочка наблюдений. Почему младенцев укачивают? Почему им ставят записи сердцебиения? Почему тихое покачивание работает лучше громких стимулов? Все это — наследие древней программы, встроенной в нервную систему еще до появления языка, культуры и социальных норм. И Моррис здесь абсолютно прямолинеен: человек ведет себя так, потому что остается приматом, для которого физический контакт, ритм и тепло — жизненно важные факторы выживания. На этом фоне особенно интересно наблюдать, как в человеке проявляется другой древнейший инстинкт — инстинкт цепляния. У детенышей обезьян он выражен мощно: они хватаются за шерсть матери, держатся зубами, руками, ногами — и не отпускают, потому что их жизнь зависит от этого контакта. У человеческих младенцев шерсти у матери нет, но программа осталась. Это хорошо видно в рефлексе Моро: если ребенка неожиданно встряхнуть или удивить, он резко раскидывает руки, будто пытаясь схватиться за что-то. Это — эхо страха падения, типичное для приматов. Наши предки жили на деревьях, и любое внезапное смещение могло означать угрозу жизни. Мы потеряли шерсть, но не потеряли память тела. Как и в случае с мочками ушей, Моррис подчеркивает: человеческая биология — это архив эволюции. Иногда мы не понимаем смысла какого-то рефлекса или особенности тела, но это не значит, что смысла нет. Просто он был важен в другом времени и в другой экологической нише. Потеря шерсти — одна из самых интригующих тем в эволюции человека. Моррис подчеркивает: несмотря на десятки гипотез, единого объяснения до сих пор нет. Почему именно люди — единственные среди крупных приматов, у кого исчез густой мех? И почему исчез почти полностью, а не частично, как у многих других млекопитающих? Самое логичное объяснение связано с изменением среды. В какой-то момент наши предки покинули лес, где густая шерсть была преимуществом: защищала от ветра, дождя, укусов насекомых. Но на открытых пространствах саванны все изменилось. Там главной угрозой стал перегрев, а главным способом выживания — способность быстро и долго бегать. Чтобы преследовать добычу или уходить от хищников, нужно было эффективно охлаждать тело. Если животное движется под палящим солнцем, шерсть превращается в термос. И вот здесь появляется концепция: те особи, чьи мутации слегка уменьшали площадь волосяного покрова, перегревались меньше и выживали чаще. Так шерсть начала исчезать.
Однако Моррис напоминает: дело не только в беге. У человека слишком много черт, связанных с водой — обтекаемая форма тела, толстый слой подкожного жира (присущий обычно морским млекопитающим), и даже сморщивание кожи пальцев при погружении в воду, что улучшает сцепление с мокрыми поверхностями. Все это позволяет рассматривать и другую гипотезу: что наши предки могли проводить много времени у воды. Это не значит, что человек — потомок «водяной обезьяны», но возможно, что именно водная среда усилила отбор на гладкое тело и терморегуляцию. На фоне всех этих изменений особенно выделяется человеческое лицо — точнее, одна из его самых выразительных деталей: губы. Моррис уделяет им много внимания, потому что губы играют огромную роль в сексуальном сигналинге. У людей они гораздо ярче и четче очерчены, чем у любых других приматов. Контраст цвета между губами и кожей делает лицо визуально привлекательным и легко считываемым. У людей с более темной кожей губы выглядят еще объемнее и выразительнее — это действительно универсальный, а не культурный признак. Губы по своей природе мягкие, влажные, хорошо кровоснабженные — все это делает их мощным биологическим маркером женственности. Ширина, наполненность, яркость — все это косвенно указывает на уровень женских половых гормонов и, как следствие, на плодовитость. Моррис предполагает: во времена наших далеких предков именно губы могли стать визуальным сигналом готовности к размножению, чем-то вроде биологической рекламы здоровья и сексуальной привлекательности. Интересно, что у мужчин губы тоже выражены — хотя самцы приматов обычно не перенимают признаки, относящиеся к женскому половому сигналингу. Моррис сравнивает это с наличием сосков у мужчин: они появляются не потому, что нужны, а потому что мужчины и женщины формируются на одной генетической основе. Следующим естественным шагом в эволюции губ становится человеческий поцелуй. Для Морриса это не просто культурная традиция и не только проявление нежности. Поцелуй — инструмент оценки партнера. Через него человек получает химические и сенсорные сигналы: запахи, вкус, гормональные маркеры. Не случайно огромный процент мужчин и женщин теряли влечение к партнеру после первого поцелуя — почти две трети женщин и больше половины мужчин. Поцелуй стал своеобразным тестом на биологическую совместимость: если что-то «не так», организм сигнализирует об этом мгновенно. И, наконец, одна из самых известных тем Морриса — эволюция женской груди. Ее форма поразительным образом не оптимальна для грудного вскармливания. Если бы природа стремилась к удобству кормления, человеческая грудь была бы устроена иначе — ближе к форме сосуда, из которого легче получать молоко, как это происходит у шимпанзе. Но у женщины грудь круглая, объемная, привлекательная — и это говорит о том, что ее форма возникла не из-за потребностей ребенка, а из-за потребностей полового отбора.
Иными словами, человеческая грудь — прежде всего сексуальный сигнал, а не кормительная структура. И здесь снова вступает в силу главный принцип Морриса: чтобы понять человека, нужно смотреть не на культурные привычки и модные идеалы, а на древние биологические программы, которые продолжают диктовать форму тела, способы общения, выбор партнёров и даже то, как мы держим детей на руках. Моррис доводит свою мысль о сексуальном сигналинге до неожиданной, но логичной точки: форма женской груди могла эволюционировать как имитация ягодиц. Это звучит дерзко, но с чисто биологической точки зрения — вполне объяснимо. Прямохождение изменило угол зрения самцов: ягодицы — один из ключевых сексуальных сигналов у приматов — перестали находиться прямо перед глазами партнера. И тогда природа, говорит Моррис, «перенесла» этот стимул вперед, создав на груди подобие округлых форм, которые продолжают привлекать внимание самцов и в состоянии покоя, и в движении. У наших предков, которые все больше зависели от визуальной коммуникации, такие сигналы оказались вдвойне важны. Однако прямохождение изменило не только внешний вид женщин. Оно усилило выраженность всех репродуктивных признаков обоих полов. Мужские гениталии стали заметнее — в положении стоя они больше не скрывались под телом, как у многих других приматов. У женщин стали ярче выделяться бедра и грудь, а у мужчин — развиваться плечевой пояс, торс и общая мускулатура, что повышало шансы выглядеть доминантнее, сильнее и привлекательнее. Особое место в теле человека занял волосяной покров в «стратегических зонах»: подмышках и в паху. Он не служит защитой или утеплением — но является идеальной ловушкой для запахов. Здесь работают апокринные железы, включающиеся в моменты стрессов, возбуждения, физической нагрузки и особенно сексуальной активности. Их секрет имеет выраженный запах, и именно в этих участках тела он дольше всего сохраняется. Интересно, что у женщин апокринных желез почти в два раза больше, чем у мужчин — и они, как отмечает Моррис, активнее участвуют в передаче интимных химических сигналов. Запахи — не просто биологический фон, а часть процесса выбора партнера. Мы можем их не осознавать, но гормональные маркеры, выделяемые телом, влияют на симпатию, оценку здоровья и даже долгосрочную совместимость. Моррис делает важное наблюдение: знакомство почти всегда начинается с женщины, хотя внешне кажется, что инициативу берут мужчины. На уровне невербального поведения именно женщина первой подает сигнал интереса — взгляд, полуулыбка, легкое движение головой или корпусом. Это универсальные элементы флирта, встречающиеся в разных культурах. Мужчина лишь реагирует на них — и это реакция тоже древняя, приматная.
Улыбка, например, — один из фундаментальных жестов. Она появляется у младенца в конце второго месяца жизни, когда он учится привлекать внимание матери. С биологической точки зрения улыбка — это демонстрация безвредности: обнажение зубов в дружелюбной форме. У приматов аналогичное выражение лица снижает риск нападения со стороны доминантных особей. У человека улыбка стала социальной валютой, универсальным способом обозначить мирные намерения. Другой важный сигнал — опускание глаз. Этот жест происходит от покоряющего поведения приматов, которые пригибаются к земле, демонстрируя подчинение. Но у человека, из-за белых склер, направление взгляда считывается особенно точно, поэтому легкое опускание глаз стало изящным способом показать заинтересованность и отсутствие угрозы. Это — сродни ритуальному поклону, который в приматных группах снижает тревожность вожака. Моррис подчеркивает: эти древние механизмы продолжают определять, кто с кем знакомится, кто на кого смотрит и кто делает первый шаг. Женщина подает сигнал, мужчина на него отваживается. При выборе партнера женщины руководствуются критериями, сформированными миллионами лет эволюции. Не романтическими идеалами, а биологическими потребностями: сила, эмоциональная устойчивость, способность обеспечить безопасность. Статус и взрослость мужчины в этом смысле — продолжение тех же древних инстинктов. Исследования показывают, что женщина охотнее согласится на отношения с мужчиной старше себя, если он образован, состоятелен и надежен. Но чем успешнее становится сама женщина — чем выше ее образование и заработок — тем сложнее ей найти партнера, потому что инстинкт «выбирать вверх» вступает в конфликт с социальной реальностью. Жесты играют в этом процессе почти не меньшую роль, чем слова. Улыбка, легкий наклон головы, опущенный взгляд — это сигналы, которые говорят мужчине, что женщина допускает его приближение. Эти маленькие жесты способны снизить страх отказа и придать мужчине уверенность. В обществах с большей свободой и равноправием мужчины обычно подходят первыми, но лишь потому, что женщины дают им «зеленый свет» — тонкий, но очень древний. Отношения у людей — особенно долговременные — формируются не мгновенно. Это не стремительное спаривание приматов, а процесс, включающий дни, недели, иногда месяцы. И Моррис подчеркивает: женщина контролирует скорость продвижения от одной стадии к другой. Мужчина чаще всего готов перейти к близости куда раньше, но именно женщина задает темп. В этом — биологическая логика: женская репродуктивная стратегия всегда дороже, рискованнее и ответственнее мужской» (Георгий Лазарев). Продолжение в следующей главе.