Пару слов о прогнозировании
«Мир на грани, мир за гранью» (Ростислав Ищенко). «Не проходит недели, чтобы кто-то не задал мне вопрос: «Что они там, на Западе, не понимают, что мы не уступим? Неужели они действительно хотят ядерной войны?» Они все понимают. Мы все понимаем. Думаю, что уже даже Зеленский все понимает. Но никто уже не может иначе. Мои оптимистичные оценки шансов России на абсолютную победу в этом глобальном противостоянии базируются не в последнюю очередь на переговорной позиции Москвы. Кремль проявляет наибольшую готовность к компромиссу, что в нынешних условиях свидетельствует о сохранении Россией большей внутренней прочности, большей консолидированности, чем ее оппоненты. Объясняю, что имеется в виду. Мы давно говорим о том, что мир вступил в системный кризис. Это кризис единой глобальной системы, сформировавшейся в 90-е годы, частью которой мы также являлись и продолжаем являться, несмотря на то, что система вступила в период полураспада (еще не окончательного распада, его еще можно остановить, что, собственно, и предлагает постоянно Россия, но уже начавшегося и стремящегося пройти точку возврата). Кризис системы, помимо стимулирования агрессивности ее центра (США), пытающегося выжить за счет каннибализации периферии (все остальные, включая ЕС), означает еще одну неприятную вещь – все составные части системы беременны революцией. Кто-то скажет, что это хорошо, что, если система не способна к реформированию, она должна быть снесена ради освобождения пространства для чего-то нового и прогрессивного. Да вот ведь незадача, ничего нового прогрессивного мы пока не имеем даже на горизонте. То есть, революция грозит снести всю цивилизацию (в этот раз она, судя по всему, действительно может оказаться всемирной) и даже «построить» коммунизм. Только первобытный «коммунизм» на руинах высоких технологий. Историки, может быть, и будут рады – можно будет воочию убедиться в правоте или ошибочности теорий, утверждавших о всеобщем равенстве в первобытном обществе. Но вряд ли человечество мечтает пожертвовать собой, ради удовлетворения любопытства небольшой группы ученых. Тем более, что провести чистый эксперимент не удастся. В отличие от наших предков, не знавших каким, согласно будущим теориям, должно быть их общество, мы знаем все этапы жизни человечества, соответственно разные группы уцелевших людей вполне могут попытаться воссоздать тот тип общества (ту социальную модель, ту формацию) который им уже сейчас больше нравится. Соответственно и создадут разные системы.
Еще раз подчеркну, что революцией в связи с системным кризисом беременны все общества, так же как все цивилизованные общества (от Америки до Китая) были беременны революцией в начале ХХ века. Только в одних обществах она произошла, а другим, в силу большей изначальной устойчивости, ее удалось избежать. В отличие от начала ХХ века Россия сегодня – одно из наиболее устойчивых обществ планеты. Но это не означает, что угрозой внутренних потрясений можно манкировать. В политике, как в шахматной партии, вы можете добиться огромного преимущества, но одна ошибка (один неточный ход) способны кардинально изменить ситуацию на доске, превращая победу в поражение. Я уже много раз говорил, что именно на эту (на ошибку, неточный ход) надеются наши враги. Они, безусловно видят и понимают, что, выбрав путь эскалации, идут к ядерной катастрофе, с этим и связан раскол Запада. Обратите внимание, что за мир, за счет уступок России (принятия ее требований по Украине) выступают не просто консервативные режимы, а консервативные режимы малых стран Запада (вроде Венгрии). Консервативный режим Трампа в США уступать нам не собирается. Малые страны всегда являются чьими-то вассалами. Переход от одного сеньора к другому для них естественный процесс. Так же как они бежали от распадающегося СССР на Запад, они могут рвануть с Запада в Россию. Но есть и еще один нюанс. К компромиссу больше готовы те, кто меньше вложился в кризис и меньше потерял. Чем более высокой была ваша ставка, чем значительнее были затраченные на борьбу ресурсы, тем меньше у вас возможностей согласиться на компромисс, отказавшись от стремления к абсолютной победе. Это видно даже на нашем собственном примере. В 2014 году нам было достаточно того, что Крым наш и нам все равно, кто и что об этом думает. Россия стремилась только вывести полуостров из-под санкций. Затем были первые и вторые Минские соглашения, в ходе которых требования России были весьма умеренными и касались, в основном широкой автономии Донбасса в составе Украины. В феврале 2022 года Россия уже требовала признания российского статуса Крыма и Севастополя и независимости Донбасса, а в сентябре того же года, добавилось требование признать российский статус ДНР/ЛНР, Запорожской и Херсонской областей. В дальнейшем Москва не раз заявляла, что если Украина не согласится с выдвинутыми требованиями, то, по мере изменения ситуации «на земле», территориальные требования могут расшириться, не уточняя границы возможного расширения. Что происходило в течение этого времени? В течение этого времени в конфликт все глубже втягивалось и несло все более серьезные издержки не только российское государство, но и российское общество. А значит, то, что еще вчера могло считаться победой, сегодня обществом уже не воспринималось таковой. Один и тот же компромисс вчера мог вызвать ликование, а сегодня разочарование.
Поясню на примере. Допустим, вы решили год поработать на износ, и поле этого жить на заработанное, как рантье. Но год прошел и выяснилось, что то ли расчеты у вас были изначально неверны, то ли драматически изменилась общая ситуация, но для достижения нужного уровня благосостояния надо работать еще пять, а то и десять лет. Вы-то на это не рассчитывали. Не факт, что ваш организм не износится раньше, и вы не сможете насладиться праздностью в полной мере или не доживете до этого момента вообще. Вы будете крайне расстроены, а победа, если вы таки сможете обеспечить себе ренту, может показаться вам поражением, если вашему организму уже ничего не будет надо, кроме лекарств и постоянного наблюдения десятка высококлассных специалистов по разным хроническим болезням. Чем дольше и чем глубже государство и общество втягиваются в кризис, чем большее количество ресурсов они затрачивают на победу, тем более крупной должна быть компенсация, чтобы победа воспринималась как победа, не вызывая разочарования. Издержки России на кризис высоки, но пока они гораздо меньше, чем у наших оппонентов. Поэтому мы можем занимать относительно умеренную позицию. И то, как только намечаются хоть какие-то переговоры, общество тут же начинает волноваться, чтобы «не слили победу», то есть, чтобы не уступили слишком много, не перешли ту грань, за которой общество не увидит победы. Во враждующих с нами странах живут такие же люди. Они также несут издержки. Самое ужасное заключается в том, что они считают свое дело правым. Даже многие европейцы уверены, что, помогая Украине, они отстаивают на дальних рубежах свою свободу. А значит, далеко не всякий компромисс они воспримут как достойную компенсацию понесенных ими издержек (куда больших, чем пока что понесли мы). В Европе (пока что именно в Европе, но не в США) растет количество людей, готовых заплатить Украиной за возвращение к нормальной жизни, но их все еще меньшинство (хоть уже и солидное, до 40%, меньшинство). Большинство же считает, что отсутствие победы для них хуже поражения, так как понесенные ими издержки не будут компенсированы. Европейская же военно-политическая традиция предполагает, что кризис надо продолжать, даже ценой наращивания собственных издержек, до тех пор, пока есть шанс на победу. Это напоминает азартного игрока в рулетку, который постоянно удваивает ставку, пытаясь отыграться, пока, в конце концов, не выиграет или не проиграет все. Заметьте, так (как игрок в рулетку) европейские страны вели себя даже тогда, когда им не угрожали внутренние потрясения. Сейчас же о потенциальных революционных потрясениях (о гражданской войне) на Западе не говорит только ленивый. То есть, Запад стоит перед выбором: продолжать с Россией войну на истощение, надеясь на то, что Москва допустит ошибку, которая вызовет внезапный внутренний кризис, сродни кризисам 1917 или 1991 годов или пойти на компромисс, который почти наверняка вызовет внутренний взрыв в странах Запада. Причем достаточно этому взрыву произойти в одной стране, как запустится эффект домино.
Выбирая между ужасным концом и ужасом без конца, Запад выбирает «помучится». Компромисс с Россией и Китаем ведет нынешнюю систему к гражданской катастрофе немедленно, а демонстративная подготовка к войне с Россией и провокация дальнейшей эскалации к возможной отложенной ядерной катастрофе, которой они надеются избежать. Наше положение осложняется тем, что мы часть находящейся в кризисе системы, пусть и периферийная, в наименьшей мере задетая кризисом и имеющая прекрасные шансы его пережить. Но обрушение глобальной системы не может не задеть и нас тоже, при этом потенциальный объем ресурсных потерь посчитать невозможно, так как в одних условиях потери могут быть вполне щадящими, а в других — крайне болезненными. Именно поэтому Россия пыталась, и до последнего момента будет пытаться найти пространство для компромисса, который позволит уже не очень плавно и мягко, но хотя бы контролируемо приземлить Запад и обеспечить реформирование системы вместо ее разрушения. Остальные варианты хуже. Просто надо понимать, что Россия тоже не всемогуща и ее пространство для маневра тоже не бесконечно. По мере развития и углубления кризиса оно быстро исчерпывается. В один прекрасный момент Запад может оказаться в позиции Зеленского, у которого нет никакого выхода ни хорошего, ни даже плохого. Он ушел за горизонт событий» (Ростислав Ищенко). Ищенко, безусловно, прав, однако он забыл написать о ГЛАВНОМ – увы, но современный мир УЖЕ охвачен МИРОВОЙ ВОЙНОЙ. А мировые войны, так же, как и гражданские, не могут закончиться каким-то компромиссом. История учит нас, что они всегда заканчивались только ПОЛНОЙ ПОБЕДОЙ одной из сторон. И никак иначе они закончиться просто не могут. А теперь такой вопрос: «Какие стороны воюют в этой мировой войне?» Их только две, и они противоположны друг другу. Это – западный ИНДИВИДУАЛИЗМ и ЛИБЕРАЛИЗМ, с одной стороны, и антизападный КОЛЛЕКТИВИЗМ и ПОРЯДОК, с другой. Причем, последняя сторона еще не сформировалась до конца, и не имеет общей ИДЕИ о «светлом будущем». А первая находится в процессе распада, и уже утратила эту ИДЕЮ. Именно по этой причине, эти стороны и находятся сегодня в паритете, и окончательно победить друг друга — просто не в состоянии. И такое положение дел сохранится до тех пор, пока у «коллективизма и порядка» ни сформируется «общая идея о светлом будущем». Вот и выходит, что окончательная победа этой стороны над «индивидуализмом и либерализмом» еще очень далека. Однако вполне возможна достаточно быстрая победа какой-то одной страны над какой-то другой или другими. Например, России над Украиной и Западной Европой.
Эти страны уже сегодня проигрывают России, и окончательно ей проиграют где-то к 2030 — 2032 году. Так утверждает авторская историческая теория «смены поколений», ведь именно к 2006 году нынешняя Россия окончательно проиграла Западу. И лишь в 2008 году она одержала свою первую и небольшую победу над Западом в «пятидневной войне» с Грузией. Ну а «общая ИДЕЯ о светлом будущем» восторжествует в России лишь к 2036 году (на пике построения в ней «более традиционного общества»). Пик же построения в России «менее традиционного общества» (наиболее близкого к западному обществу) пришелся на «конец света» 2012 года. Окончательную же победу «коллективизма и порядка» на территории всей Земли автор этого сайта прогнозирует лишь к 2132 году. Многие читатели наверняка возразят, мол, прогнозы – это, конечно, хорошо, но на нашей планете может случиться и «ядерный Апокалипсис», который перечеркнет все сделанные ранее прогнозы. Да, существует и такая вероятность, но она незначительна, ведь ядерное оружие существует уже достаточно давно, а его боевое применение произошло лишь один раз в 1945 году. И ничего подобного не случилось, ни в 1969 году (плюс – минус 1 год), ни в 1993 году (плюс – минус 2 года), ни в 2017 году (плюс – минус 3 года), и вряд ли повторится и в 2041 году (плюс – минус 4 года). Так что «отскока» нынешней Цивилизации к «первобытному коммунизму» произойти не должно (вероятность такого «поворота истории» — крайне мала). Примерно так же (по крайней мере, в том же направлении) думает и Виктор Ханов, вот его новая публикация: «КАПИТАЛИЗМ КАК НОВАЦИЯ: ОТ РАССВЕТА ДО ЗАКАТА». «Уничтожение народов на захваченных землях принималось как нечто, само собой разумеющееся. Вопрос только был в том, кто прежде захватит чужую землю и будет уничтожать ее обитателей» (Лев Толстой – о политике Вильгельма II, германского императора). Фашизм (не термин, а суть) – явление очень древнее, возможно, самое древнее из всего известного истории, потому что напрямую выходит из животного мира, из зоологии, чем сам же охотно хвастается. Капитализм – явление очень новое, достаточно молодое в человеческой истории. Если: — все мировые религии отрицают частную собственность (отсюда осуществлен выход человеческой мысли в социализм), — фашизм ставит собственность в зависимость от прямого насилия, — то капитализм стремился ИНСТИТУАЛИЗИРОВАТЬ частную собственность. В этом смысле аутентичный капитализм оказывается «между молотом и наковальней»: между коммунистическими идеями, отрицающими частную собственность и фашизмом, в котором ЗАХВАТНОЕ ПРАВО безусловно, опирается на голое и прямое насилие, и потому не может быть институализировано в устойчивых формах. Ведь «чаши весов» прямого и грубого насилия все время склоняются то в одну, то в другую сторону, а если собственности нет без победы, без «триумфа воли», то она оказывается лишь приложением к военно-террористическому успеху, призом победителю, «десертом» социал-дарвинизма – но уж никак ни его «основным блюдом».
У викинга вначале бой – а потом пир. Если бой проигран – то какой тебе пир?! Пировать будет твой победитель! У коммунистов вначале труд – а потом пир. В Библии оно звучит так: «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2 Фес 3:10). В сочинениях Ленина и других большевистских агитационных материалах она приобрела вид «Кто не работает, тот не ест». Чисто по-человечески легко понять, что человеку хочется пиршествовать, а драться не хочется. И трудиться тоже. Это тавтология человеческого естества: что удовольствие, то удовольствие, а что неприятно, то не может быть приятным, потому что оно неприятно. Звучит глупенько, но, согласитесь, не возразишь никак! Мы так устроены, что каждому кушать хочется, особенно вкусно кушать, а драться или работать для этого – нет. Если кота хорошо кормить, то он все меньше интересуется мышами. Эта природная человеческая особенность обуславливает психологическую привлекательность аутентичного капитализма, особенно если человек не особенно умен, и на несколько ходов вперед просчитывать причинно-следственные связи не умеет. Аутентичный капитализм пытается с помощью бумажного фетишизма, юридической паутины, сделать так, чтобы «законные наследники» могли перейти к пиру сразу – и без боя, и без труда. Отсюда и выражение «законное обладание частной собственностью» — которое по своей сути оксюморон, «горячий лед». Это все равно, что сказать: «я не сам владею тем, чем владею сам». Никакого ОТДЕЛЬНОГО института частной собственности в фашистском режиме не существует (как и в дикой природе). Итоги схваток безусловны и обжалованию не подлежат. Но именно в безусловности насилия заложена и его непредсказуемость. Пока ты силен – ты ни с кем не согласовываешь, что себе отбираешь; но как перестал быть самым сильным – уже с тобой никто не согласовывает, что у тебя отобрать. Ни в каком суде никакие индейцы оспорить собственного ограбления, лишения собственности не могут – это вообще не предусмотрено в режиме фашизма. В то же время понятен и его «солидаризм»: грабительская орда Аттилы, Тамерлана или Кромвеля не имеет других вариантов своего существования, кроме сплочения вокруг «фюрера», которому обеспечивает абсолютную власть в обмен на подачки и право грабить завоеванных. Это гнилая солидарность волчьей стаи. Даже если не рассматривать примеры истории – все эти «зверства ассирийцев» или кутиев, эпоху арийских (первоначальных) завоеваний, насаждавших кастовый строй (и отнюдь не случайно взятых Гитлером за образец) – просто и из логики понятно, что первобытная орда не могла выстроить себя как-то иначе.
Животное, зоологическое стремление к частной собственности порождает стремление ее захватить (у древних индоревропейцев слово «война» звучало как «го-вижду», то есть, дословно, «вижу скот», «говядину вижу»). Поскольку предыдущие владельцы собственности, ясен перец, будут сопротивляться, захватчики вынуждены для успеха своего предприятия железно сплотить ряды. Им необходим полководец, и власть этого полководца напрямую зависит от его военных успехов. Как, впрочем, и жизнь. Банда ценит удачливых предводителей, «фартовых», и избавляется от неудачливых. В древней истории грабительским ордам противостоят идеологические храмовые города-государства. А далее — монотеистические страны. Главной целью храмового города-государства является не грабеж, а обслуживание того или иного культа, сакральное служение. Конечно, история богата разными примерами, порой и храмовые государства занимались грабежом «для поддержания штанов», а в ордах были свои кумирни и божки. Тут вопрос в ином: что признано главным, что цель, а что лишь средство. Уже древнейшие храмовые хозяйства обнаруживают сильную склонность к социализму, по той простой причине, что если «все принадлежит Богу», то человеку ничего: даже и его собственная жизнь (требование самопожертвования и жертвенного служения святыням культа), даже и волосы у него на голове (ни один из которых не упадет без воли Бога). Но если два древнейших состояния человечества – ордынство (будущий фашизм) и монастырское служение (будущий социализм), если и орды грабителей, и монахов-подвижников мы встречаем на протяжении тысячелетий, то откуда же взялся капитализм? Явление, повторимся, весьма и весьма для истории новое… В сущности своей капитализм – это продукт взаимного проникновения признаков, конвергенции древнейших систем – божественной и звериной. Он возникает (исторически довольно поздно) в силу трения между идеями социализма (столь же древними, как религия) и фашизма (столь же древними, как дикая природа). Возникает как некая гибридная форма, в режиме «ни нашим, ни вашим». Именно в таком формате мы и застаем аутентичный капитализм (описанный Смитом, Рикардо и Марксом). Сейчас уже очевидно, что ни Смиту, ни Марксу не хватало понимания, что этот гибрид крайне неустойчив, что он может существовать только в силовом поле между двумя равносильными полюсами, как продукт их противоборства. И не может существовать сам по себе. Если какой-то из полюсов (коммунизм или фашизм) ослабнет, сдаст позиции в противостоянии – то исчезнет и аутентичный капитализм с его спецификой вычурных, экзотических отношений между людьми.
Дело в том, что институализация собственности, устойчивая стабилизация ее – нечто среднее между безусловной частной собственностью и полным ее отрицанием. Ибо если удалить насилие – то не станет и частной собственности. А если его не удалять – то ее тоже не станет, потому что ее силой станут друг у друга отбирать, она из института станет простой добычей, дичью. Грубейшее зоологическое насилие является одновременно и повивальной бабкой, и могильщиком института частной собственности. Ее невозможно вообразить ни при отсутствии насилия, террора, ни при их господстве. Причем, до такой степени невозможно, что вообще странно – откуда он взялась?! Ответ, однако, прост и лежит на поверхности. Изначально всякая частная собственность строилась на прямом и грубом насилии, «захватном праве». Кто у кого, что силой отобрал – тот, тем и владеет. Если бы в начале этого пути мы стали бы рассуждать о законности – то над нами смеялись бы всем феодом. И норманны, и их жертвы, и франки, и порабощенные ими галлы, словом – все. Но если собственность базируется на одном лишь праве меча («винтовка рождает власть» — Мао), то откуда бы тогда взялись законы о собственности, кодексы, разного рода бумажный фетишизм, «дворянство мантии», противостоящее «дворянству шпаги»? Буржуазное право развивалось не из Закона Божьего (оттуда развивался социализм), оно развивалось из других источников: в частности из заботы о наследниках. Захватчики сладких кусков имели все основания опасаться, что их дети и внуки окажутся вовсе не такими уж матерыми волками, какими были грозные пращуры. Детство в роскоши расслабляет, смягчает. Да и без того – мало ли?! Ведь детей, как и родителей, не выбирают: какой родился, такой и родился. А вдруг родится дурачком? Все равно ведь родная кровинушка… Отсюда отчетливое стремление «бумажного фетишизма» в буржуазном праве – сделать так, чтобы текучая смола насилия окаменела. Застолбить поместье за наследниками таким образом, чтобы им уже не пришлось одной лишь саблей, в жестоких боях, доказывать свое правообладание. Стремление эгоистичное по форме, но весьма прогрессивное по сути. Традкап стал писать собственные законы, в защиту собственности, таким образом, чтобы рогатками их параграфов и магией бумажной оградить, насколько возможно, и СЛАБЫХ собственников. В буржуазном правосознании это – главное. Все остальное в нем – «побочные явления», своего рода «осложнения». Гражданские кодексы пытались сделать устойчивыми, потому что, чем более сакральным воспринимают закон – тем больше шансов, что его станут соблюдать даже и без применения насилия.
К началу ХХ века традкап себя исчерпал. Не в том смысле, что ему расхотелось жить – как раз наоборот, жить ему очень хотелось. А в том смысле, что он сам себя загнал в ловушку легитимизации, при которой развитие правосознания, разветвления законности шаг за шагом ликвидируют частную собственность, ее суть и содержание. Так в чем новизна капитализма? Разумеется, не в жажде обладания собственностью – эта жажда присуща и животным, идет напрямую из животного мира. И, разумеется, не в алчности – для того, чтобы быть хищником, не нужно даже быть человеком: рептилии, и то справляются. Новизна капитализма заключалась в том, что он попытался заключить собственность в рамки законности, то есть «подогреть лед, но так, чтобы лед не таял». Поймем очень простое: лев – он ведь царь зверей и хозяин саванны не потому, что он лев. Не потому что в конституции (кстати, где она?) записано, что он хозяин. Лев – хозяин не в юридическом, а в безусловном, фактическом смысле, только пока он самый сильный хищник. Если лев будет тяжело ранен, заболеет, состарится, или встретится с более сильным хищником, то никаких юридических проволочек в его пожирании не возникнет. О законности пожирания не будет спрашивать ни он сам, ни его пожиратель – потому что оба вообще не знают, что это такое. Попытки заключить собственность в рамки законности – создает очень противоречивое, склонное к распаду, крайне неустойчивое общество, каким и является марксов, аутентичный или «традиционный» капитализм. Сочетание дичайшее, несовместимое! То законность отваливается нафиг (и говорят о «первоначальном накоплении капитала»), то торжествует – но тогда умирает собственность. Да как это можно в голове уместить: тобой управляют извне, но ты при этом Хозяин, и сам все решаешь?! Тут же и ежу понятно: или «извне», или «сам себе хозяин», а как совместить-то?! Юридические игрища марксова (или смитова, рикардова) капитализма привели к началу ХХ века к его полному исчерпанию. Он зашел в тупик, из которого самостоятельно уже не мог выйти. Развитое правосознание не давало расправляться с врагами собственности эффективно, то есть по-звериному, враги частной собственности, изучив все параграфы буржуазного права, научились ловко сутяжничать, крючкотворствовать – и все время выходили сухими из воды. Чтобы их уничтожить в прямом, зоологическом смысле, средствами дикого животного насилия, нужно было отринуть буржуазную законность, заткнуть рты прокурорам, выпустить на сцену террористов и садистов, презирающих буржуазное право ещё больше, чем Маркс и Ленин. Но если капитализм так делает (а делает он это в спазмах инстинкта самосохранения) – то он уже перерастает в фашизм, то есть все равно его аутентичная (описанная Адамом Смитом) форма умирает.
Устойчивый закон имеет одно неприятное (для законодателя) свойство: в определенный момент его неизменность оборачивается против его создателя. Как так получается? Законодатель (какой-нибудь Хаммурапи) высекал законы на камне в полной уверенности, что вводит полностью удобные ему нормы. Но может ли человек заранее все предусмотреть? Меняются ситуации, конъюнктура — а высеченный на камне закон нет. Очень плохой закон, который не гарантирует вам ничего, кроме тюремной пайки. Согласен, плохой! Но даже и он, в ситуации, когда у вас захотят отнять тюремную пайку – неожиданно, ошеломляюще оказывается на вашей стороне… Тут главное – устойчивость, неизменность закона! Игрища с буржуазным правом призваны были сохранить, сберечь неизменной частую собственность – но это утопия, как утопия закрепить долю в добыче за старым, больным львом, за крошечным львенком-наследником после смерти льва, и т. п. Любые игрища с правом, с какой бы стороны их ни начни – приводят в итоге к отрицанию частной собственности. Почему – спросит читатель? Охотно отвечаем: потому что в ее основе силовое, немотивированное владение по «захватному праву». Кто что схватил, тот то и держит. При любой попытке как-то рационализировать владение – оно перестает быть частным. Частная собственность только тогда частная, когда не нуждается в аргументах защиты, не нуждается в мотивированных Разумом основаниях. Ведь суть частной собственности не в том, что разные люди пользуются разными материальными предметами (это люди будут делать везде и всегда), а в том, что пользование предметом априорно, ни из каких рассуждений общественной пользы не выводимо. По формуле: — Мое – это мое, потому что я так сказал, что мое. А усомнишься в том, что мое – это мое, я тебя убью, вот и все мои аргументы! Если аргумент «будешь со мной спорить – убью» отключить, если вовлечься в дискуссию, в правовую казуистику – то это означает размывание самого базиса частной собственности, самовластного, хозяйского ею владения. Ты ведь ею владеешь не потому, что кто-то тебе разрешил, ни в каких разрешениях ты не нуждаешься, захватил – и сидишь на ней, на юридические аргументы поплевывая. Законность съедает собственность, и наоборот. Любой, даже самого узкого профиля, закон – создает обобщение, общее для всех предписание или запрет. Это не только ограничивает свободу собственника, но и формирует ПРЕЦЕДЕНТ: раз можно в этой сфере лишить свободы, значит, можно и в другой, таким же способом. Далее: где законность, там и суд (иначе это не законность), где суд – там состязательность сторон (иначе это не суд), а где состязательность сторон – там все решает красноречие, культура доказательного мышления, а не грубое насилие простейшего террора. А частной собственностью собственник владеет независимо от красноречия своего противника, это базовый ее признак.
Если собственник вынужден обосновывать общественную пользу своего владения собственностью – то он уже не собственник. Собственность в том и заключается, что она безусловна, обладает презумпцией, не требующей обоснования общественной полезностью. Но такая презумпция может быть основана только на примате грубой силы, прямого террора, исключающего диалог. Втягивание в диалог уже само по себе лишает презумпции безусловного владения. Правосознание перестраивает всю жизнь из зоологического режима естественного отбора в идеократический режим сакрализации. В зоологии что есть, то и есть (кто кого съел – тот и съел, даже учета не ведется). А при сакрализации не важно, что есть на данный момент, а важно – то, что ДОЛЖНО быть, согласно символу веры. Это «должно» и выстраивают, ломая текущую реальность об колено. Кратко резюмируя: частная собственность не может существовать, как устойчивый самостоятельный институт. На строгом языке логики отчетливо видно ее внутреннее противоречие. Ведь речь идет о том, чтобы неравенство, причем порой довольно крутое, многократное – предоставить всем на… равных основаниях! Наличие частной собственности у одного – предполагает ее отсутствие у другого: если я владею наделом – он не ваш, а если вы – он не мой. В захвате собственности друг у друга заложено ее отрицание, как общественного института: распространи ее на всех, и она перестанет быть частной, станет… общей! Как можно сделать человека «государством в государстве» — с особыми правами, особыми возможностями, особыми привилегиями, для других закрытыми – и при этом не навредить государству, национальному единству, коллективному разуму? Потому «традкап», как попытки совмещать законность и собственничество – к началу ХХ века полностью себя исчерпал (а в XVIII веке был еще невозможен). Повсеместно традкап стал приглашать фашизм, как своего телохранителя – не понимая (а может, и, понимая, но смирившись) что вооруженный телохранитель однажды убьет безоружного нанимателя. Зачем мне твоя милость – если я все могу взять без твоего согласия?! Попытка игрищ в буржуазной правовой матрице, без выхода за ее правовые пределы – не ведет ни к чему, кроме как к отмене капитализма. Собственно говоря, и Франко, и Пиночет «зачищали», вопреки буржуазному закону то, что сложилось строго в согласии с буржуазным законом. Они оба расчехлили первобытное зоологическое насилие хунты – осознав, что на выборах, в режиме республиканского закона, у них нет шансов на победу. Если искать нарушителей буржуазного классического права – то это, конечно, Франко и Пиночет, а не испанская республика и не Альенде.
Фашизм защищает институт частной собственности (задача, ради которой его собственники и пригласили) так, что… все равно его отменяет. Просто он это делает с другой стороны. При фашизме собственность пребывает в неопределенном состоянии, как кот Шредингера: ее не то, чтобы нет, но нельзя сказать, что она и есть. Фюрер тебе ее дает, без оглядки на закон, фюрер и отбирает, когда захочет, и тоже не считаясь ни с каким законом. Рассчитывать на то, что ты передашь собственность по наследству детям и внукам – наивно. Это не тебе, а фюреру решать! Спроси у Меншиковых в Березове – как они сперва получили в собственность полстраны, и куда потом это все пропало? То, что фашизм отменяет частную собственность не ради народного блага, а ради хищничества и наиболее крупных хищников – не устраняет факта ее отмены, как устойчивого института. То есть института, к которому аутентичный капитализм так стремился, ради которого все остальное в жертву принес, с этим упованием «и детям, и внукам»… Современные англосаксы действуют значительно решительнее Франко и Пиночета (хотя те тоже были решительные парни) : насилие, только насилие, и ничего кроме насилия! Никакие бумажки, никакие законы, нормы, права и правила их не интересуют от слова «совсем», никаких тяжб и разбирательств в состязательном режиме они и не думают вести! — Можешь нас убить – говорят они – так убей, все наше твоим будет! А не можешь, извини, все наоборот, закон джунглей: если мы тебя убьем, то все твое становится нашим… Уже в годы Франко, и тем более в годы Пиночета стало ясно, что никаким иным способом капитализм защитить себя от социалистической волны не в состоянии. Белые перчатки юридической процессуальности, весь ритуализм правосознания отброшены, остались лишь пуля на пулю, нож на нож, бомба на бомбу. Принадлежность любой вещи решает исход текущей схватки – и так снова и снова. Как это и было в животном мире, куда англосаксы чугунным грузилом на шее тянут все человечество…» (Виктор Ханов, команда ЭиМ). А раз так, то, в конце концов, они ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРОИГРАЮТ. Вопрос только один: «Когда этот «конец» наступит?» Вот именно на этот вопрос, автор этого сайта и пытается ответить, опираясь при этом на историческую теорию «смены поколений». Ну а как все сложится на самом деле, «поживем – увидим».