О либерально-демократической глобализации
«Был наш бастион, а будет путинский трамплин: Европа все поняла про Украину» (ПЕТР АКОПОВ). «Почему Европа должна победить Россию на Украине? Потому что Украина — это Европа. И если позволить русским установить контроль над Незалежной, то потом они непременно нападут на Европу. Эту формулу все годы конфликта на Украине пытались сделать аксиомой для европейцев — с переменным успехом. Разворачивающийся сейчас скандал с коррупцией киевского руководства заставляет многих европейцев задаваться вопросом: а зачем нам вообще принимать Украину в свои ряды после того, как вытащим ее из лап русского медведя? Нам в ЕС своих проблем мало? В сочетании с финансовым вопросом (где брать деньги на дальнейшую поддержку Украины, если конфискация российских активов слишком опасна для репутации ЕС в мире) это сомнение создает совершенно неподходящую для продолжения битвы за Украину атмосферу. Как изменить ее — причем срочно? Нужно вывести страх перед русской угрозой на новый уровень, то есть отключить у европейцев остатки критического мышления. Сделать это, конечно, непросто: Европа так долго пугала своих граждан угрозой нападения России после падения Украины, что все уже привыкли и не реагируют. Нужны новые аргументы — и именно этим сейчас начала заниматься европейская пресса. Очень характерны только что появившиеся статьи в Le Mond и The Economist — хотя формально они посвящены разным темам. Первая о том, что «Европа не готова к войне с Россией», а вторая убеждает в том, что, наоборот, «У Путина нет плана победы на Украине». Но самое важное в них другое — это аргументы в пользу поддержки Украины. И в Le Mond, и в The Economist утверждается как непреложная истина: Россия готовит войну с Европой, а Украина лишь первый шаг на пути к этому. То есть теперь уже не гипотетическая вероятность нападения России на Европу после поражения Украины (в чем раньше убеждали европейцев), а завоевание русскими Украины как первый этап вторжения в Европу. И Украину нельзя отдавать именно поэтому — не из-за ее «европейского выбора», а потому, что она станет плацдармом для атаки. Сильви Кауфманн в Le Mond сформулировала это максимально доходчиво: «Конфликт перемещается в Европу. Украина была нашим бастионом, а теперь она становится для российского лидера трамплином. Россия, стремящаяся к расширению конфликта до европейского, а не просто локального масштаба». То, что Украина является ключом к европейской безопасности, не подлежит сомнению, утверждает в The Economist Эдвард Карр — и не будем спрашивать, почему же столетиями все было ровно наоборот: Украина, как западная часть России, была ключом именно к нашей безопасности, который пытались заполучить европейские соседи.
Лучше посмотрим, к чему подводит тезис Карра: «Если Киев падет, Путин получит контроль над крупнейшей армией Европы и мощной военной промышленностью». Ну конечно, а Европа потеряет свою крупнейшую армию и ВПК, ведь Украина — это же Европа, и Путин нанесет непоправимый ущерб европейской безопасности. Но и на этом он не остановится, ведь Украина — это еще и трамплин, с которого русские орды хлынут на Запад, разрушая цветущий «европейский сад», устремляясь к Варшаве и Берлину, Бухаресту и Вене. Такая картинка должна возникнуть в голове у среднего европейца — ведь угроза всегда приходит с востока! Или еще хуже: если понимать слова о контроле Путина над крупнейшей армией буквально, то получится, что русская армия соединится с побежденной украинской и вместе они ринутся на Запад. От такой перспективы европейцам должно стать совсем дурно — и они согласятся отдать все для победы над Россией на Украине. Кто их там разберет, этих русских — сейчас они воюют между собой на территории Украины, а потом обратят свои взоры на соседей, которые стравливали и ссорили их. Действительно, страшная перспектива для Европы — и что с того, что абсолютно выдуманная? Внутренний конфликт, причиной которого стал распад СССР, и попытка Запада забрать себе Украину — вот что такое нынешняя украинская трагедия. Представлять ее как первый этап агрессии России против Европы можно только при условии полной подмены понятий — и любой честный и умный европеец не может этого не понимать. Конечно, «русская угроза» не раз использовалась европейцами для оправдания агрессии против нас, поэтому части европейских элит кажется, что этот прием сработает и на сей раз. Для оправдания попытки Европы не просто использовать в своих интересах внутренние проблемы большой исторической России, но и установить свой контроль над западной частью Русского мира. И хотя мы хорошо помним историю наших отношений с Европой (каждый раз, когда европейцы решали отодвинуть границу с Русским миром на восток, это заканчивалось походом русских на запад), в этот раз нам не придется идти до Берлина и Парижа. Чтобы нанести Европе стратегическое поражение, хватит усилий самих атлантистов: чем выше будут их ставки на победу над Россией, тем сильнее будет падение после потери Украины. Не с «путинского трамплина», а с позиций собственного превосходства и уверенности в праве забирать чужое» (ПЕТР АКОПОВ). Короче говоря, западные жители находятся в состоянии когнитивного диссонанса. Но только ли они одни? Нет, вот что по этому поводу пишут авторы «Юридического киоска» — «Синдром сломанного компаса: почему многие россияне продолжают верить вопреки фактам».
«Теория когнитивного диссонанса, открытая американским психологом Леоном Фестингером, нашла свое идеальное воплощение в современной России. Фестингер пришел к своей концепции, наблюдая за американской апокалиптической сектой «Искатели», члены которой продолжали верить в пророчество о конце света даже после того, как оно не сбылось. Когда 21 декабря 1954 года обещанный потоп не наступил, сектанты не отказались от своих убеждений — они объявили, что их вера предотвратила катастрофу, и с новым рвением бросились вербовать последователей. Российское общество демонстрирует поразительно похожую психологическую динамику. За годы правления Владимира Путина накопились десятки невыполненных обещаний, каждое из которых должно было вызвать когнитивный диссонанс у его сторонников. Однако вместо переоценки своих взглядов миллионы россиян предпочитают рационализировать противоречия, следуя классическому паттерну, описанному Фестингером. Наиболее показательным примером стала пенсионное реформа. В 2005 году Путин категорически заявлял: «Я против увеличения сроков пенсионного возраста. И пока я — президент, такого решения принято не будет». К 2018 году это обещание было нарушено — пенсионный возраст повысили. Кремль объяснил это «изменившимися обстоятельствами», практически дословно повторив логику секты «Искателей»: когда реальность противоречит убеждениям, нужно не менять убеждения, а переинтерпретировать реальность. Экономические обещания составили отдельный пласт невыполненных обязательств. В 1999 году Путин обещал за 15 лет догнать Португалию по ВВП на душу населения. К 2020 году Россия занимала 48-е место в рейтинге, тогда как Португалия — 39-е. Обещание войти в пятерку крупнейших экономик мира также осталось пустой декларацией, как и план, удвоить ВВП за десять лет. Социальные обязательства систематически игнорировались. Вместо обещанного снижения бедности до 6-7% к 2008 году к 2020-му она составила 12,1%. Рост зарплат в 3,3 раза к 2020 году не состоялся, как и создание 25 миллионов высокопроизводительных рабочих мест. «Оптимизация» здравоохранения привела к противоположному результату по сравнению с обещаниями оснастить поликлиники современным оборудованием. Политические гарантии оказались столь же недолговечными. Несмотря на многократные заверения, что Конституция меняться не будет, в 2020 году были приняты масштабные поправки. Обещание, не вводить обязательную вакцинацию, также было нарушено в 2021 году.
Как работает когнитивный диссонанс? Даниэль Канеман, «дедушка поведенческой экономики», показал, что люди не являются рациональными существами — они постоянно попадают в когнитивные ловушки и действуют вопреки собственным интересам. Это объясняет, почему россияне продолжают поддерживать власть, несмотря на систематическое невыполнение обещаний. Как и в эксперименте Фестингера, где участники, получившие 1 доллар за обман, начинали искренне верить в интересность скучных заданий, часть российских граждан находит способы оправдывать невыполнение обещаний. Мозг предпочитает искажать реальность, а не признавать ошибку, поскольку признание потребовало бы болезненной переоценки своей идентичности и прошлых решений. Эффект «верности до конца» особенно ярко проявляется у тех, кто больше всего вложил в поддержку власти — будь то карьера, социальные связи или просто эмоциональные инвестиции. Как члены секты «Искатели», бросившие работу и продавшие имущество, продолжали верить после провала пророчества, так и самые активные сторонники власти становятся наиболее ярыми апологетами даже при очевидных провалах. Параллели между сектой «Искатели» и российским обществом поразительны. Члены секты, столкнувшись с несоответствием пророчества и реальности, усилили вербовку новых адептов — им требовалось социальное подтверждение своей веры. Аналогично, столкнувшись с невыполнением обещаний, многие сторонники власти не просто сохраняют веру, но и активно агитируют других, пытаясь получить внешнее подтверждение правильности своего выбора. Фестингер обнаружил, что люди, меньше вложившие в веру (не бросавшие работу, семью), легче покидали секту после провала пророчества. В российском контексте это объясняет, почему наиболее образованные и мобильные граждане чаще эмигрируют или дистанцируются от власти, тогда как те, кто сильнее связал свою судьбу с официальным курсом, продолжают поддерживать его даже ценой явного искажения реальности. Постоянное столкновение с противоречиями между официальными обещаниями и реальностью создает хронический когнитивный диссонанс, который психика стремится уменьшить любыми способами. Это приводит к нескольким характерным эффектам: Цинизм и апатия становятся защитными механизмами. Если ожидать от власти выполнения обещаний бессмысленно, проще вообще ничего не ожидать. Селективное восприятие информации позволяет игнорировать неудобные факты и гиперболизировать подтверждающие существующие убеждения. Поиск внешних врагов и оправданий переносит ответственность с власти на внешние обстоятельства — «враждебное окружение», «международные санкции», «мировые кризисы».
Теория когнитивного диссонанса объясняет не только поведение членов апокалиптических сект, но и массовую политическую лояльность вопреки очевидным фактам. Российское общество десятилетиями существует в условиях систематического расхождения слов и дел власти, и психика граждан выработала сложные механизмы защиты от этого диссонанса. Как писал Даниэль Канеман, люди нерациональны по своей природе — они предпочитают удобную ложь неудобной правде, особенно когда правда требует пересмотра фундаментальных жизненных выборов. Пока самообман остается менее болезненным, чем признание ошибки, миллионы будут продолжать верить в спасителей с планеты Кларион — будь то буквально, как в секте «Искателей», или метафорически, как в современной России» («Юридический киоск»). А вот, как об этом состоянии сознания пишут авторы Википедии. Когнитивный диссонанс (от лат. cognitio «мысль» и dissonantia «несозвучность», «нестройность», «отсутствие гармонии») — состояние психического дискомфорта индивида, вызванное столкновением в его сознании конфликтующих представлений: идей, верований, ценностей или эмоциональных реакций. Понятие впервые введено Леоном Фестингером в 1957 году на основе теории немецкого психолога Курта Левина и теории когнитивного баланса австрийского психолога Фрица Хайдера. Она объясняет конфликтные ситуации, нередко возникающие в «когнитивной структуре одного человека». Теория ставит своей целью объяснить и исследовать состояние когнитивного диссонанса, возникающее у человека как реакция на некую ситуацию, действия индивидов или целого общества. Поводом к ее созданию послужило исследование слухов, распространившихся в результате землетрясения в Индии в 1934 году. В регионах, не пострадавших от землетрясения, поползли слухи о том, что вскоре должны случиться еще более сильные толчки в новых местах и опасность может грозить и этим районам. Было странно, что такие пессимистичные (и совершенно необоснованные) прогнозы получили такое широкое распространение. В конце концов, ученые, исследовавшие этот феномен, пришли к выводу, что эти слухи скорее оправдывали беспокойство, чем вызывали его. Люди распространяли их, чтобы обосновать иррациональное состояние страха, вызванное новостью о землетрясении.
Леон Фестингер формулирует две основные гипотезы своей теории: В случае возникновения диссонанса индивид будет всеми силами стремиться снизить степень несоответствия между двумя своими установками, пытаясь достичь консонанса (соответствия). Это происходит вследствие того, что диссонанс рождает «психологический дискомфорт». Вторая гипотеза, подчеркивая первую, говорит о том, что, стремясь снизить возникший дискомфорт, индивид будет стараться обходить стороной такие ситуации, в которых возникший дискомфорт может усилиться. Диссонанс может появиться по различным причинам: — из-за логического несоответствия; — по причине культурных обычаев; — в том случае, если индивидуальное мнение не входит в состав более широкого мнения; — из-за несоответствия прошлого опыта относительно настоящей ситуации. В результате такого состояния происходит смена определенных установок человека (на которые так или иначе влияет ситуация), а оправдать это изменение можно исходя из того, что человеку жизненно необходимо поддерживать согласованность своих знаний. Поэтому люди готовы оправдать свои заблуждения: человек, совершивший проступок или ошибку, склонен оправдывать себя в мыслях, постепенно сдвигая свои убеждения относительно случившегося в сторону того, что происшедшее на самом деле не так страшно. Таким образом, человек меняет свои установки, чтобы уменьшить конфликт внутри себя. В различных ситуациях, возникающих в повседневной жизни, диссонанс может усиливаться или ослабевать — все зависит от проблемы, которая встает перед человеком. Так, степень диссонанса будет минимальной в случае, если человек, к примеру, подаст (добровольно) на улице деньги нищему, который (как видно) не сильно нуждается в подаянии. Наоборот, степень диссонанса во много раз увеличится в случае, если человеку предстоит серьезный экзамен, а он не пытается к нему подготовиться. Диссонанс может возникнуть (и возникает) в любой ситуации, когда человеку предстоит сделать выбор. Причем степень диссонанса будет расти в зависимости от того, насколько важен этот выбор для индивида. Существование диссонанса принуждает человека избавиться от него полностью, а если по каким-либо причинам это невозможно, то значительно ослабить его восприятие. Чтобы ослабить диссонанс, человек может прибегнуть следующим способам: — Изменить поведение. — Изменить одну из когниций, то есть, убедить себя в обратном. — Фильтровать поступающую информацию относительно данного вопроса или проблемы. Например, человек — заядлый курильщик. Он получает информацию о вреде курения от врача, знакомого, из газет или из другого источника.
В соответствии с полученной информацией он либо изменит свое поведение — то есть бросит курить, потому что убедился, что это слишком вредно для его здоровья. — Либо он может отрицать, что курение наносит вред его организму. Он может попытаться, например, найти информацию о том, что курение может быть в некоторой степени «полезно» (например, пока он курит, он не набирает лишний вес, как это бывает, когда человек бросает курить), и тем самым снизить важность отрицательной информации. Это уменьшает диссонанс между его знаниями и поступками. В третьем случае человек будет стараться избегать любой информации, подчеркивающей или в некоторой степени оправдывающей вред курения. В некоторых случаях индивид может предотвратить появление диссонанса (и, как следствие, внутреннего дискомфорта) тем, что попытается избежать любой информации относительно своей проблемы, вступающей в противоречие с уже имеющейся информацией. Механизмы «фильтрации» личностно значимой для субъекта информации хорошо описываются теорией «психологических защит» (понятие введено Зигмундом Фрейдом и далее разработано его дочерью Анной Фрейд). «Сшибка», противоречие, возникающее в сознании индивида относительно глубинно, личностно значимых тем, является, по мнению Зигмунда Фрейда, основным механизмом в образовании неврозов. Если же диссонанс уже возник, индивид может избежать его усиления путем добавления одного или нескольких когнитивных элементов «в когнитивную схему» вместо существующего негативного элемента (который и порождает диссонанс). Таким образом, индивид будет заинтересован в поиске такой информации, которая одобрила бы его выбор (решение) и, в конце концов, ослабила или полностью устранила диссонанс, избегая при этом источников информации, которые будут его увеличивать. Однако часто такое поведение индивида может привести к негативным последствиям: у человека может возникнуть страх перед диссонансом или предубеждение, что является опасным фактором, влияющим на мировоззрение индивида. Между двумя (или более) когнитивными элементами могут существовать отношения несоответствия (диссонанса). При возникновении диссонанса индивид стремится к тому, чтобы снизить его степень, избежать или избавиться от него полностью. Это стремление оправдывается тем, что человек ставит своей целью изменение своего поведения, поиск новой информации, касающейся ситуации или объекта, породившего диссонанс. Вполне объяснимо, что для человека намного проще согласиться с существующим положением дел, подкорректировав свои внутренние установки согласно сложившейся ситуации, вместо того, чтобы продолжать мучиться вопросом, правильно ли он поступил.
Часто диссонанс возникает как следствие принятия важных решений. Выбор из двух в одинаковой мере заманчивых альтернатив дается человеку нелегко, однако сделав, наконец, этот выбор, человек часто начинает ощущать «диссонирующие когниции», то есть положительные стороны того варианта, от которого он отказался, и не очень положительные черты того, с чем согласился. Чтобы подавить (ослабить) диссонанс, человек старается всеми силами преувеличить существенность принятого им решения, одновременно приуменьшая важность отвергнутого. Вследствие этого альтернатива теряет всякую привлекательность в его глазах. В любом случае, данным недугом болеют все люди нашего мира (это – одна из особенностей человеческой психики), только в каждой общине – по-своему. В каких-то общинах этот недуг и вовсе не заметен, а в других, например, во властной элите, он протекает в предельно «открытой форме». И это понятно, ведь именно власть управляет разными общинами, заражая своим недугом все подвластное ей общество. И заметней всего это обстоятельство проявляется сегодня именно в западных обществах, в которых «ПОЛНАЯ СВОБОДА от ДОБРА» приняла уже угрожающие размеры. А самое удивительное заключается в том, что большинство западных жителей искренне верят в любую ахинею, которую им (так же искренне) рассказывают их власти. Ну а придумывают эту ахинею где-то на самом верху, и придумывают не просто так, а с целью заработать «побольше бабла». Ну а если совсем точно, то КАПИТАЛА, в широком смысле этого слова – физического, финансового и человеческого. Причем, этим «верховным правителям-выдумщикам» нет никакой разницы, кто является источником этого капитала – чужие или свои, главное, чтобы сам капитал был побольше. Вот она – нынешняя глобализация в ее западном либерально-демократическом исполнении. Причем, и эти выдумщики страдают тем же самым недугом – когнитивным диссонансом, только, по-своему. И если бы Жириновский был жив, он уже давным-давно переименовал бы свою партию как-то иначе, и точно без слов «либерально-демократическая». Как пел в свое время Владимир Высоцкий: «Нет, ребята – демократы, только чай». По глубокому убеждению автора этого сайта, самой эффективной исполнительной властью, и во все времена, была, есть и будет авторитарная власть. А чтобы такое «эффективное государство» стало еще и социальным, все ее выборные сюзерены непременно должны быть «автономами», ведь таковы особенности человеческой психики, и с ними НУЖНО СЧИТАТЬСЯ. Увы, но люди никогда не считались с этим обстоятельством, а потому, авторитарными правителями наиболее часто становились и становятся «свободные эксплуататоры», которые лучше других приспособлены к власти, а главное, у них есть большущее желание ее получить. Однако построить и, тем более, управлять «социальным государством» они не в состоянии от слова «совсем».
И результаты такого незамысловатого подхода к власти мы с Вами сегодня и наблюдаем, что называется, «в полный рост». Даже те же самые «свободные и демократические» выборы на западе сегодня превратились… Автор хотел написать «в пустые слова», но сразу понял, что это не так. Пустые слова не имеют содержания, а выборы – имеют. И написал со второй попытки так: «Свободные и демократические» выборы на западе сегодня превратились в анти-свободные и анти-демократические. Короче говоря, хотели построить Западную Утопию, а построили Западную антиутопию. А вот, что по этому поводу думает Ростислав Ищенко – «Гигант с менталитетом карлика». «Рассуждая сегодня о причинах морального и материального заката Европы, мы за актуальными проблемами теряем истоки этого процесса, делая упор исключительно на леволиберальное идеологическое тоталитарное засилье и резкое падение качества европейской правящей элиты после 2000 года. И то, и другое верно, но констатация данных фактов не дает ответ на вопрос, почему все это случилось. Леволиберальная идеология господствовала в Европе задолго до рубежа тысячелетий. Тоталитарный характер леволиберальные режимы стали приобретать как раз тогда, когда усилившееся сопротивление масс идеологическому засилью поставило под вопрос продолжение их господства с опорой на механизмы традиционной демократии. Проще говоря, они включили режим подавления и силового удержания власти только тогда, когда за них перестали голосовать. Но это случилось на достаточно позднем этапе. В начале тысячелетия консервативные всплески в Италии и Греции нивелировались ЕС с помощью финансовых механизмов – за деньги консерваторы становились неотличимы от либералов. Польские, румынские, прибалтийские и даже чешские правые были настолько озабочены русофобией, что ради единого антироссийского фронта ЕС были готовы на серьезные уступки в своей внутренней политике, а одинокий Орбан в Венгрии использовался Еврокомиссией, как пугало для периодически капризничающих восточноевропейских режимов – не будете слушать старших, и у вас свой Орбан появится. На первый взгляд для политической деградации Европы не было никаких оснований. В конце концов, даже вассалами США европейцы стали еще до окончания Второй мировой войны, но это совсем не мешало появлению таких политиков как де Голь, Тэтчер, Аденауэр, Коль, Миттеран, Ширак, Берлускони. В 50-е – 90-е годы сильным лидером был почти каждый французский президент и почти каждый канцлер ФРГ. А потом как отрезало – каждый следующий становился все беспомощней. Именно в это время начались расширения ЕС. Причём я сейчас не о странах постсоциалистического и постсоветского пространства, которые попали в волну расширения с 2004 года.
Принципиально расширение ЕС по политическим мотивам (не за счет комплементарности экономик и не за счет достигнутого высокого индекса человеческого развития, а по причине «политической необходимости», в которой на деле не было никакой необходимости, кроме стремления застолбить за собой, оставленную СССР поляну и бывшую «серую» (нейтральную) зону началось во второй половине 80-х и продолжилось в 90-е годы. В 1986 году были приняты Испания и Португалия. Заявки от них были приняты во второй половине 70-х, сразу после падения в этих странах крайне правых режимов. При этом ни по уровню жизни, ни по развитию экономики обе страны до уровня ЕС далеко не дотягивали. Еще раньше, в 1981 году была принята в ЕС Греция, избавившаяся от диктатуры «черных полковников» одновременно с избавлением Испании от диктатуры Франко. Так начал формироваться будущий «бедный юг ЕС». Как бы в компенсацию ЕС в 1995 году расширился за счет тройки богатых нейтралов: Австрии, Швеции, Финляндии. Но надо иметь в виду, что их экономический рост во многом был обеспечен как раз нейтральным статусом – в экономическом плане они также находились между двумя системами, выполняя роль соединявшей их кротовой норы. Именно кротовой норы, а не моста, так как экономическая важность этих нейтральных площадок заключалось в возможности неформального полуофициального сотрудничества двух систем во взаимно интересных проектах, которые невозможно было реализовывать напрямую из-за военно-политического противостояния. Переход этих стран в ЕС нивелировал их возможности нейтральной экономической площадки и переводил в состояние пусть богатых, но младших партнеров, плативших за свое участие в Евросоюзе куда больше, чем получавших. Наконец, наступил 2004 год, который, по аналогии с «годом Африки», можно назвать «годом лимитрофов». ЕС расширился сразу на десять стран, присоединив к себе Венгрию, Кипр, Латвию, Литву, Мальту, Польшу. Словакию, Словению, Чехию, Эстонию. После этого вступление в 2007 году Румынии и Болгарии качественно уже ничего не меняло, только количественно. Теперь в ЕС можно было принимать уже и Украину с Сомали – хуже бы ни стало. Что общего мы видим в процессе расширения ЕС в 80-е – нулевые, что также отличает его от предыдущих расширений?
Во-первых, как было сказано, решение принимается не по экономическим мотивам (а ЕС все же создавался, как структура, в первую очередь обеспечивающая реализацию общих экономических интересов), а по политическим. СССР рухнул и надо срочно освоить бывшую нейтральную зону и его сферу влияния, а в перспективе и часть его территории, показав кто — кого победил в Холодной войне. Это чисто колониальная экспансия, более или менее жестко ранжировавшая бывшие нейтральные и СЭВовские экономики в качестве младших партнеров ЕС, обеспечивающих старшим свободу экономического освоения национальных территорий в ущерб собственным производителям, а также дававших возможность ограничить или даже уничтожить эффективно конкурировавшие с ЕС предприятия и целые отрасли. Конечно, Швеция пострадала куда меньше, чем, например, Болгария, но Швеция изначально была значительно богаче и при вступлении в ЕС пошла на куда меньшие уступки. Однако процесс экономической деградации общий для всех неофитов ЕС, идет с разной скоростью. Во-вторых, в ЕС принимались страны с неопределенными политическими интересами: бывшие нейтралы и постсоциалистические. Первые раньше были связаны с обеими системами вторые входили в состав альтернативной системы. До момента вступления в ЕС их политические интересы были отличны от интересов ядра Евросоюза. То же можно сказать и о принимавшихся в 80-е годы бывших диктатурах, которые таким образом поощрялись за то, что больше не диктатуры. Однако интересы их политических элит еще только предстояло смонтировать с интересами элит ЕС. Так или иначе, Испания это была, Швеция, Болгария или Эстония, но ЕС двадцать лет подряд расширялся за счет бывших лимитрофных (находившихся на границе политической Европы с «неевропейским» миром, промежуточных) режимов. Эти режимы составили большинство в ЕС. Их политики вошли во все европейские структуры и стали во многом определять их работу. Они принесли с собой лимитрофное сознание, формировавшееся в условиях нахождения между силами или на границе сил. Лимитрофу надо постоянно находиться настороже, ибо силы в любой момент могут столкнуться и раздавить его, поэтому надо постоянно определять кто в данный момент сильнее и, присоединившись к нему, попытаться ликвидировать вторую силу, что сразу превратит лимитрофа в часть центра системы – нет второй силы, нет границы между силами (лимеса), нет и лимитрофа. Главное же нет больше угрозы быть раздавленным между силами в момент, когда бывший проигравший захочет взять реванш. Психология лимитрофа четко выражается в таком наивном, но предельно нахальном политике как Кая Каллас. Недавно она в очередной раз высказалась, заявив, что траты на Украину не идут ни в какое сравнение с теми, которые Европа понесет в случае победы России.
С точки зрения здравого смысла – абсурд, так как именно победа России (если она не придет слишком поздно) может дать Европе шанс на выживание и даже частичное восстановление своей экономической мощи и политического влияния. Частичное, но все же восстановление. Но, с точки зрения лимитрофа, никакого абсурда – все так и есть. Победа России будет означать, что вторая сила, которую лимитрофы так хотят ликвидировать, сохранилась и ее стремление к геополитическому реваншу будет тем сильнее, чем громче лимитрофы будут требовать ее уничтожения, и чем более серьезные провокации будут устраивать. Геополитический реванш будет в таких условиях адекватным ответом на формируемую лимитрофами исходящую от Запада экзистенциальную угрозу России. Как видим, получив большинство в ЕС, лимитрофы изменили политику Евросоюза в своих узких интересах. Гигант перестал видеть перспективу и воспринимает мир сквозь призму интересов живущего у его порога карлика. Ну а если изменились интересы системы, то изменились и требования к политикам её обслуживающим. Если весь ЕС живет интересами Эстонии, то будь ты хоть трижды немец или француз, а отобран в большую политику, пройдя сито системы, ты будешь только в том случае, если твой кругозор не отличается от кругозора лимитрофа. Изменение количественных соотношений сил и интересов в системе вызывает изменение системы, в иных случаях прогресс, в случае ЕС деградацию. Ну а деградация системы неизбежно требует деградации политиков» (Ростислав Ищенко). В общем и целом, автор этого сайта согласен с мнением Ищенко. Однако тот забыл написать в своей статье, что в моменты расширения ЕС сразу после развала СССР и мировой социалистической системы, Западная Европа уже находилась в упадке, и пыталась спасти себя как раз с помощью своего расширения. Так они надеялись сохранить «остатки своего суверенитета», коего у них к моменту распада СССР оставалось не так и много.