Пару слов об индивидуализме
Удивительно, но факт – западное общество построено на ИНДИВИДУАЛИЗМЕ. Как такое могло случиться, и какими последствиями это грозит? Давайте, поговорим об этом, а для начала предлагаю Вашему вниманию отрывок из книги Александра Леонидова: «Псы руин». «Мистика во всем этом таинстве налицо: Адольф Шикльгрубер, человек, которого никогда не было (потому что это псевдоним Гитлера — в своей книге автор объясняет, как в советской историографии псевдоним и подлинное имя поменялись местами) выкупил за 100 тысяч марок, которых у него не было, газету у барона Зеботтендорфа, то есть человека, которого тоже никогда не было… Когда пишут о бароне Зеботтендорфе, по сути, предопределившим этой сделкой грядущую мировую историю, – забывают (или не знают), что на самом деле это был Адам Альфред Рудольф Глауэр, сын железнодорожного машиниста из Дрездена. Прежде чем стать «бароном» и магистром тайного мистического ордена «Туле» – этот чумазенок каким-то образом попал в Османскую империю, принял там турецкое подданство (как ни смешно это звучит), познавал суфизм. Словом, был тот еще «фрукт», вполне под стать липовому «Шикльгруберу»… Публично сделка происходила между Адольфом и Адамом, однако в протоколе мюнхенского регистрационного суда от 16 ноября 1921 года права переходили к Гитлеру от «Общества Туле». Общество, имея юридическое лицо, не хотело о себе никаких публичных упоминаний, для такой цели и завело в своем распоряжении «турецко-подданных» баронов, заботливо выращенных из кочегаров торгового флота. Вообще отмечу: «усыновление» – любимая забава масонов. Например, барона Поля Анри Гольбаха, всеевропейского глашатая нигилизма, за сто лет до описываемых событий вырастили из маленького Генриха Дитриха, сынишки мелкого и разорившегося торговца. Да разве его одного?! Зачем члену ордена Туле продавать другому члену ордена Туле газету, которая принадлежит ордену Туле в целом, а не отдельным его членам? Что за странная сделка внутри ложи? Я, может быть, последний живой свидетель того, как это случилось, потому что мне довелось присутствовать в орденской зале Туле, где все и произошло. Зала эта была обустроена покойным герцогом Иоганном Альбрехтом Мекленбург-Шверинским, мистиком и оккультистом, одним из представителей «черной аристократии» Старой Европы, в его мюнхенском готическом особняке. Когда-то собрания в ней были очень величественными, пышно-ритуально-старомодными…
Меня обступили ажурные каменные кружева стрельчатых арок и аркатур (колонки, соединяющие стрельчатых арки в готическом интерьере), на меня разноцветными фасеточными глазами стрекоз смотрели сводчатые, заострённые сверху витражи. Меня окружал странный, многократно изломленный, как психика создателя этого дома, фасад с выступающими эркерами, щитами и скрещенными мечами, диковинными бронзовыми зверями, как бы охраняющими высокие и узкие дверные проемы и альковы… Словно крышка лакированного гроба, подавлял кесонированный свод мореного дерева, и тяжеловесный дубовый, плашечный цоколь внизу стен. Между ними – выгоревшие и слинявшие гобелены с готическими рисунками… Жутковат был и мертвый, холодный, при подвывании ветра через дымоход, плюющийся пепельным прахом камин шатровой формы. Но беспощадное время добралось и сюда, от чего былое величие предстало перед нами с Таней довольно облезлым, потертым, траченным. Орден «Туле», и весь стоящий за ним сатанинский бомонд Старого Света переживали далеко не лучшие времена, и более всего напоминали мне наших дореволюционных, ужавшихся до флигеля помещиков, безнадежно погрязших в ломбарде. Эти «тульские самовары», напыжась от давно в них заложенной и многократно перезаложенной по ломбардам сословной спеси, проводили прослушивания, экзаменовали претендентов на свои последние деньги, мечтая отыскать «новое светило», которое изменило бы неумолимый для «черных лордов» ход небесных светил. Многие пробовали здесь свои ораторские искусы – благо, недостатка в нищих авантюристах Германия не знала. Как я понял, одним из таких соискателей был кочегар с турецкого парохода Адам Глауэр, многим, но не всем удовлетворивший «туляков» в роли «барона Зеботтендорфа». Он был слишком умным, этот самородок Адам, он был слишком рассудочным, очень быстро хватал на лету любые знания, и думал, что в этом его сила. Трагически (а может быть, и счастливо) для себя не понимая, что умные в этой гроссмейстерской зале не нужны, умные и рациональные уже все пустили прахом, подчиняясь логике, и не додумываясь (в силу здравости ума своего) сломать ей хребет. И тогда «тульские старожилы» осуществили этот фиктивный перевод знаменитой впоследствии газеты «Фелькишер беобахтер» к новому своему «исполнительному магистру». Аристократы Туле, среди которых, надо сказать, были и наши русские, – потеряли уже почти все, но кое-что на дне фамильных ларцов у них еще оставалось. Немного по их меркам, но очень, запредельно много по меркам отставных кочегаров вроде Глауэра, слесарей-алкоголиков, вроде Дрекслера, или незадачливых акварелистов, вроде Адика…
Заседание в тайной зале ордена вел Альфред Розенберг (редактор «Фелкишера»), и делал это с сильным, заметным, как и у меня, русским акцентом. И неудивительно: Розенберг подавлял русскую революцию в составе «черной сотни» – когда Гитлер еще под себя пешком ходил… – Он всегда такой странный! – шепнула мне на ушко притащившая меня сюда, к этим нафталинным монстрам, Танюша. – У него всегда такие странные идеи… Ах, Таня, Таня, в твоем-то случае как уместно посетовать: «и кто бы говорил»! Я чувствовал себя в главной зале мистерий Туле, как в Оксфорде времен Дунса Скотта, как в Сорбонне эпохи Фомы Аквинского. Последние годы я дышал все больше отбросами и гнилью, которые – как и лучшие побуждения человечества – интернациональны. Теперь же на меня дохнуло Европой. Католичеством, попами папизма и лютым Лютером. Чумой и чумными пирами. Шорохом гусеничной вереницы братьев-миноритов. Расщепленными, болезнетворными идеями, которыми стреляли в мир, в белый свет, как в копеечку, тщательно выбритые жерла мохнатых орденских тонзур… Есть ли универсалии, нет ли универсалий? Здоровое христианство обладает иммунитетом от таких мыслей, православию такие вопросы чужды – и проскользнули в Средние Века мимо нас незамеченными. Европа – чрево, много веков вынашивавшая Нечто, и вот теперь готовая разрешиться от бремени, подыскивая для трудных родов в зале герцога Шверинского подходящего акушера… Европа моего поколения, изрядно потасканная и многократно овдовевшая после ее пылких романов, давно уже переболела соблазнами Свободы. Тершийся тут же (куда ж без него!) Гриша Бостунич объяснил это перед заседанием, в кулуарах, довольно изящно: – Что мы поняли, господа?! – размахивал он крупными, загребущими пятернями. – Если дать мужикам свободу – делать то, что хочется, а не то, что приходится, – то почти гарантировано они выберут занятие на стыке самого простого и самого приятного. Так он выразился с потешной мудреностью, «непонятно о чем», манерой, принятой у гнилой интеллигенции. А потом «снизошел» и расшифровал: – То есть будут пить водку. А если дать им еще свободы – вы же понимаете: свобода измеряется в рублях… То они доберут закуской. Всякое иное занятие будет иметь в глазах мужиков тот или иной изъян: или недостаточно простое, или недостаточно приятное… Таня, слушая Бостунича, перхотно трясшего козлиной бородкой, горячо поддакивала: – Уважать собственный выбор человека? Но у большинства людей он меняется по многу раз в жизни! Причем, напрочь отрицая предыдущий! Какой, уважать прикажете – от 14-го или от 17-го года? Причем уважив один – презираете другой… – она капризно, и в то же время истерически кривила губки. – Только сакральное достойно уважения, а не собственное. – Танечка! – вывел я княжну под локоток из кулуарного кружка самолюбых и самовлюбленных спорщиков. – Коварство слова «сакральное» в том, что оно обозначает не только божественное… У нас его переводят как «священное», но это не совсем правильно. Вернее было бы перевести как «храмовое» или «культовое». То есть далеко не всегда священное! И храмы, и культы бывают демоническими…
– И пусть, и пусть! – обжигала меня жгучими очами любившая меня и ненавидевшая человечество до лютой черноты своих зрачков Урусова. – Ну, знаешь… – пожал я плечами и развел руками. Перегорев Свободой, Европа перегорела и Разумом. Магистерскую залу Туле давно покинули раннемасонские прекраснодушные утопии о построении «точной механики общества», жизни, что была бы для народов изобильной и вседостаточной, хоть бы при этом и строго-тиранической. Как на кольце царя Соломона – «и это пройдет». И прошло… Теперь Европа придумала более дешевую замену очень уж затратному изобилию для каждого засранца. Европа однажды открыла для себя, что чем больше нищих, и чем глубже их нищета – тем больше можно нанять по дешевке из их среды карателей, погромщиков. Чем больше терроризирующих население дешевых карателей – тем глубже в нищету можно загнать население, тем еще дешевле станут каратели, в которые еще охотнее станет идти молодежь из гетто. Строго говоря, это далеко не новый «принцип Валленштейна» – война саму себя кормит. В данном случае саму себя кормит социальная война. Чем больше отнял у людей, тем больше у тебя денег, чтобы нанять из числа этих же людей их подавителей. Денег-то больше, а громилы готовы служить тебе дешевле! Теперь черная изнанка Европы искала себе лишь персонального воплотителя задумки о «новом рабовладении», которое свернуло бы, как страшный сон аристократа, все эксперименты и со Свободой и с Разумом. Были люди умнее Адольфа – но на эту роль они не годились. Были люди шире и сообразительнее Адольфа (по сути своей, замкнутого и аутичного параноика) – но и они не годились для замыслов Туле. В полумраке, в треске ритуальных свечей готической залы очевидно и выпукло выпирающие недостатки выродка Адика – волшебным образом переплавились в достоинства. Именно то, чем Гитлер отличался от вменяемого человека, именно то, что делало его посмешищем в юности и мешало ему найти себя среди людей, – вдруг помогло ему отыскать себя среди нелюди. Туле искало эксцентричного безумца с задатками бесноватости. И оно такого нашло. – Я намерен доказать, господа, – заносчиво, но в то же время и заискивающе-истерически вещал Гитлер на прослушивании, в прекрасной акустике стилизованной под церковную, залы, – что террор творит чудеса! Но для этого он должен быть настоящим, всеобъемлющим! Предыдущая аристократия совершенно не способна к тому уровню террора и подавления хамов, который необходим, чтобы вечно держать их в узде! И значительная доля вины за коммунистический дурман лежит именно на старой аристократии, сызмальства приученной лукавыми наставниками к деликатности и обходительности. Быдло никогда бы не додумалось само до идей уравнительства! Это внушали быдлу попы, а вы столетиями поощряли их лунные культы. В этом значительна вина рифмоплетов, живописцев, всего этого богемного сброда, при одном упоминании которого мои соратники хватаются за пистолет! Нет, господа, культуру надо рубить под корень! И он энергическим рубящим жестом ладони показал, как надо рубить культуру.
– Если сохранить хотя бы один побег этого ядовитого плюща, то от него непременно в грядущем произойдет и побег рабов! Но могла ли это сделать с должной решительностью и педантичностью старая аристократия, крестившаяся на каждую колокольню? Они сами сочились гноем культуры, как Kuhpilz (грибы-маслята)! Раннее средневековье – вот наш идеал, господа, эпоха новых рыцарей, пусть и технически совершенная, но нравственно обладающая полнотой и целомудрием германских племен эпохи великих завоеваний! Наши предки из Вальхаллы, поклонявшиеся Одину, задолго до Дарвина открыли величайший закон природы, закон великой и беспрестанной борьбы за существование! Все живое пожирает все живое, если не хочет само быть сожрано. Иным способом ничто живое не может получить жизненного пространства. Но скажи такое аристократу старой школы – он же поморщится! Он выродился, из носителя меча превратился в носителя плесени по имени «культура» – да еще и гордился этим! Чего же удивляться, что под таким хозяином, изнеженным, избалованным, расщепленным в себе, вместо Тора и Одина почитающего Тору и болтливого галилейского босяка-семита, зашатался его трон, и подняли голову много возомнившие о себе мясные скоты?! Так говорил будущий фюрер – и это, современным языком выражаясь, «зашло». Он убедил старых геморройных призраков средневековья, восседавших на точеных стульях из красного дерева с нимбами высоких спинок за одуванными сединами их голов, окружая их плеши солярными символами столярного исполнения. Он заставил их поскрести по сусекам фамильных шкатулок, и делать взносы… Потому что иного выхода – кроме вот этого лающего, страдающего собачьим бешенством пса – из сложившегося для них положения они не видели… Итак, согласно мифу, Гитлер заплатил обществу Туле (или лично барону Зеботтендорфу, миф на то и миф, чтобы расходиться версиями) крупную сумму. Пусть речь идет не об имперских, золотых, а всего лишь о веймарских, «ржаных», как их тогда звали, марках – с точки зрения дна нашего обитания эта (в общем-то небольшая) сумма представляется запредельной. Ее и не было – потому что не могло быть. Ефрейтор, а потом безработный с вечно голодными глазами, ни с того ни с сего вдруг покупающий редакцию, словно пачку папирос? Ну это, знаете, как вам бы рассказали про ночного сторожа в банке, которого поутру вдруг назначили директором этого банка, «минуя всякие формальности и промежуточные ступени»… Я-то уж точно знаю: ничего им Гитлер не платил. Он им понравился, они сделали на него ставку. И выдали ему актив на 100 тысяч «ржаных» марок. Бродячий пес получил золоченый ошейник, и те, кто были рядом, – оказались, пусть крайне скаредно, но тоже «приподняты».
Нужно было жить. Жить и держаться поближе к «Русскому комитету» генерала Бискупского. В нем у меня был важный должник – норвежский эстонец Теодорих фон Редзет… …Из чего, где и когда барон и редактор каталога «Райхсбоннермахер» штамповал редкие монеты моим чеканом – я не знаю. Я вообще не видел ни одной готовой монетки, и наверняка бы не опознал товар, если бы меня привлекли в качестве компетентного эксперта. Теодорих пожадничал и не преподнес мне даже единственного образца в качестве брелка или сувенира. Но я не обижаюсь на него. Очень скоро я стал счастливым обладателем невообразимой в моем прежнем положении суммы золотых и серебряных монет, имевшей полное, законное и абсолютное хождение на всей территории германской республики, и вполне меняемой на любую валюту любого другого государства… Теперь у меня было все необходимое для жизни: недорогая, но приличная и новая одежда, куча угля для протопления нашего с Таней съемного угла и… утопляемые, но упорно всплывающие, неотступные, как само безумие, маниакальные мечты снова быть с Ольгой Клиппер-Гнесиной! Она казалась мне жизнью, подчеркнутой светом, тем более, что я жил в склепе, среди «бывших людей», с их замурованным в тупике мысли отчаянием и их ненавистью к обидчикам, на моих глазах перерастающей в неразборчивую ненависть ко всему живому, с их памятью о мире, которого больше нет, и их неприятием всего, что в мире осталось, не кануло в лету вместе с их погребением заживо. Ревнивые мертвецы молились на быстро крепнущего Адика, связывая с его, уже тогда очевидной паранойей, свои мечты утащить с собой в могилу все сущее…» (Александр Леонидов). Итак, первая часть вопроса: «Может ли быть выстроено общество, опирающее на фундамент индивидуализма?» Ответ: «Может, но только в одном случае, когда все члены этого общества являются «общественными животными». Напоминаю Вам, что и люди, правда, лишь в какой-то степени, являются такими животными. И лучшими обозначениями подобных обществ являются термины: «стая» или «стадо». Почему? Лишь по одной простой причине — такие общества просто ОБЯЗАНЫ быть похожими на стаю или стадо, что называется, по определению. Ну а ответ на вторую часть вопроса, заданного в самом начале этой главы, логично вытекает из первой: вектор развития «индивидуалистских обществ», хотят они того или нет, направлен на деградацию – на уменьшение их «человечности» и «цивилизованности». Другими словами, для подобных общественных систем характерна их подчиненность второму закону термодинамики — закону возрастания энтропии до какого-то максимального уровня, присущего «дикой живой природе». Что сегодня и происходит с западными обществами прямо на наших глазах.
И коллективизм – единственное эффективное лекарство от этой «болезни», именно оно и защищает народы всех трех «континентальных империй» (России, Индии и Китая). И самое подходящее название для них это «общинное устройство». Больше всего сие характерно для Индии, правда, там «общины» называют сословиями «или кастами». Каста (от порт. casta — «происхождение») — общее название социальных групп, на которые исторически разделяли индийское общество. Касты характеризуют эндогамией, наследственным закреплением и ограничениями по выбору профессии (скорее, не ограничениями, а большей приспособленностью тех или иных групп людей к выполнению той или иной работы). Из самых ранних произведений санскритской литературы известно, что говорившие на арийских наречиях народы в период первоначального заселения Индии (приблизительно с 1500 по 1200 год до н. э.) уже делились на четыре главных сословия. Позже их назвали «варнами» (с санскр. - «цвет»): Брахманы (священнослужители, духовные наставники, жрецы). Кшатрии (воины, раджи, правители — в отличие от брахманов, могли их замещать, но брахманы, никогда не могли стать кшатриями, за это назначалось наказание по Законам Ману). Вайшья (торговцы, скотоводы и земледельцы) и шудры (слуги и разнорабочие). Широко распространено мнение, что в современном индийском государстве касты утратили свое прежнее значение. Однако развитие событий показало, что это далеко не так. Позиция, занятая ИНК и правительством Индии после смерти Махатмы Ганди, отличается противоречивостью. Более того, всеобщее избирательное право и потребность политических деятелей в поддержке электората придали новую значимость корпоративному духу и внутренней сплоченности каст. Тем не менее, несмотря на то, что касты в Индии существовали в течение более чем двух тысячелетий, их влияние и значимость в обществе (особенно в городах) постепенно утрачивается. В больших городах касты особенно быстро утрачивают свое значение среди либеральной интеллигенции, а также в бизнес-сообществе. И большинство современных людей считают данное обстоятельство прогрессивным явлением, хотя отказ от «общинного устройства» общества таковым не является. Главным же отличием общины от касты является добровольность вступления туда, в первом случае, и принудительность, во втором. Община же (или коммуна) представляет собой самоуправляющийся производственный и социально-бытовой коллектив, основанный на совместном (коллективном) владении (и/или распоряжении) средствами производства, коллективистских принципах солидарности и взаимопомощи. Община являлась социальным институтом непосредственных производителей в доиндустриальных обществах. В зависимости от хозяйственно-культурного типа может быть земледельческой (сельской, деревенской, крестьянской), кочевой (пастбищно-кочевой) и промысловой (у охотников и рыболовов). В городах же с давних пор существовали ремесленные общины (цеха).
А вот что по этому поводу думают группа авторов в составе Даниловой Л. В., Зырянова П. Н. и Ковалева Д. В. (Большая российская энциклопедия, 2013). Первобытная община ранее в историографии именовалась также родовой. Основывалась на принципах доклассовой эгалитарности, а также родственной близости. В раннепервобытной общине, которая вела присваивающее хозяйство, добывался только жизнеобеспечивающий продукт, поэтому для нее были характерны общая собственность и уравнительное (равнообеспечивающее) распределение. Ее структурную основу обычно составляло локализованное родственное группирование (подразделение родовой организации, линидж, рэмидж), а ее размеры не превышали нескольких десятков человек. Позднепервобытная община возникла при переходе к производящему или высокоспециализированному присваивающему хозяйству, создавшему условия для образования относительно регулярного избыточного продукта, что при сохраняющемся преобладании коллективистской экономики привело к зарождению индивидуальной собственности и неравномерного распределения. Ее структурной основой служили несколько родственных группирований (гетерогенная община); ее размеры увеличились, появились зачаточные формы зависимости и эксплуатации. Соседская община, как низовая ячейка общества, состоящая из домохозяйств (большесемейных общин), включается в общую правовую систему государства, но сохраняет самоуправление, а по размерам достигает многих сотен и даже тысяч человек. Принцип родства может сохраняться при образовании такой общины или ее частей. Община же, в широком смысле этого слова, представляет собой любое самоуправляющееся объединение людей, связанных территориальной общностью и совместной деятельностью (общими интересами). Например, городская (как, например, полис), муниципальная, приходская, производственная, профессиональная, религиозная (конфессиональная), этническая, этноконфессиональная, земляческая и т. п. Крестьянская община являлась фундаментом общественного устройства и объединяла большинство русских крестьян Европейской части России, Северного Кавказа, Сибири, украинских, белорусских, татарских, башкирских, чувашских, марийских крестьян, немецких колонистов. Рассматривалась государственной властью, прежде всего, как фискальный институт, обеспечивавший по принципу круговой поруки уплату податей и выполнение повинностей. Представляла интересы крестьян перед помещиками и государственной властью, была важнейшим фактором, сдерживавшим всевластие частных землевладельцев и чиновников, выполняла отдельные полицейские функции.
Она сама поддерживала дисциплину, хозяйственный и бытовой распорядок жизни деревни, оказывала помощь общинникам, пострадавшим от пожара или падежа скота, семьям, оставшимся без взрослых мужчин, и т. д.; были распространены помощь крестьянским дворам в сложной или срочной работе – всем миром или только со стороны родственников и соседей. Брала на себя призрение сирот, одиноких пожилых людей, больных и инвалидов, в случае если этого не могли сделать родственники. Также обеспечивала концентрацию сил для выполнения крупных общественных работ, например строительства храмов. Наряду с коллективистскими принципами жизни, в общине постоянно проявлялись частнособственнические тенденции, которые преобладали там, где промысловое предпринимательство становилось основой хозяйства, а земледелие в связи с развитием отходничества отступало на второй план. В общине прочно удерживались древние обычаи, поверья, празднества. Она способствовала сохранению в крестьянской среде фактического двоеверия: крестьяне ходили в церковь и отправляли главные православные обряды, но при этом сохраняли и многие языческие верования. Важнейшую организующую роль община играла в периоды протестных крестьянских выступлений, вместе с тем она же подавляла индивидуальные протесты крестьян. Общинникам было присуще почтение к людям старшего возраста, выступавшим носителями производственного и житейского опыта». Согласно данному определению, под термин «община» попадает и семья («семейная община»). Более того, именно членство в той или иной семейной общине запрещает членство во многих других общинах (кастах) в Индии. Слава Богу, у нас в России такого запрета нет, по крайней мере, в такой явной форме, как в Индии. Впрочем, свои «мажоры» есть в каждом обществе. В любом случае, в России один и тот же человек может быть одновременно членом самых разных общин (или «кружков по интересам»). Кстати, такими же «кружками по интересам» являются и политические партии, а потому, запретить их не получится, хотя вреда от них больше, чем пользы. Как ни крути, но управление любым государством должно быть построено, прежде всего, на территориальном принципе, а не на идеологическом. Хотя и без «главной Идеи» управления нам тоже не обойтись. Однако такая Идея в государстве должна быть ОДНОЙ и ЕДИНОЙ для всех его жителей. А «многопартийность» размывает основы этого «абсолютно истинного тезиса». В этом и заключается главный «вред» партийного управления и причина его малой эффективности. В любом случае, «все люди разные», и у каждого из них есть свой взгляд на «правильное управление» обществом. И привычка, собираться в «кружки по интересам» — неистребима из человеческого сознания. Ибо, до какой бы высоты человечество не поднялось бы в своем развитии, люди никогда не перестанут быть «общественными животными».
Общественные животные — животные, ведущие общественный образ жизни. Для общественных животных характерно не просто создание сообществ, но и разделение функций, обмен информации и пищи. Сообщество организмов подобно многоклеточному организму, различные клетки и органы которого аналогично выполняют разные функции, и порой сложно бывает провести грань между многоклеточным организмом и колонией. Это наблюдается уже у многоклеточных организмов: распределение ролей между отдельными частями организма, обмен веществ внутри него, и информации. Некоторые животные пошли дальше, и стали объединятся в группы для более успешного выживания. Кроме того, «Общественное животное. Введение в социальную психологию» — научно-популярная книга американского социального психолога Эллиота Аронсона. Впервые была издана в 1972 году, с тех книга была переиздана 12 раз. В стиле, написанном для широкой аудитории, книга раскрывает то, что современная психология знает о причинах некоторых из наиболее важных аспектов человеческого поведения. Аронсон начинает книгу, цитируя ряд сценариев, реальных и вымышленных — реакции на расстрел в Кентском университете, эксперименты в Стэнфордской тюрьме, четырехлетнего ребенка, которому дали барабан, все эти примеры иллюстрируют разнообразие наблюдаемого человеческого поведения в реальной жизни. Остальная часть книги посвящена в основном объяснению того, как человеческие умы работают и взаимодействуют друг с другом, используя эти ситуации в качестве примеров. Книга охватывает темы, касающиеся причин предрассудков, агрессии и когнитивного диссонанса. Объясняя причины необычного поведения людей, Аронсон цитирует свой «первый закон»: «Люди, которые делают сумасшедшие вещи, не обязательно сумасшедшие». Как ученый, Аронсон подчеркивает важность эмпирических исследований в психологии. Таким образом, объяснения человеческого поведения как «социального животного» в значительной степени подтверждаются цитатами из исследований, проведенных исследователями социальной психологии. На протяжении всей книги Аронсон полагается на использование контролируемых экспериментов для подтверждения эмпирических наблюдений. «Один из забавных моментов в психологии – это кажущаяся легкость профессии и науки. Каждый из нас является психологом – и социальным, и индивидуальным, и перцептивным, и каким еще захочет. От этого зависит наше выживание – поэтому нам необходимо понимать закономерности работы нашей психики в разных контекстах. Особенно сильно это заметно в социальной психологии. Т.е. той области науки, которая изучает, как психика работает в ситуации взаимодействия людей (не обязательно, кстати, напрямую, нос к носу). Мы все – гении социальной психологии, и это не преувеличение. Иначе нам просто не выжить – поэтому мы учимся производить впечатление, понимать других, влиять и противостоять влиянию.
Но, увы, часто ошибаемся. Нам кажется, что мы понимаем что-то, потому что у нас есть кое-какой успешный опыт социального взаимодействия. На самом же деле, наши выводы, основанные на узком опыте и на здравом смысле, часто ошибочны. Вот, к примеру. Какой человек нам понравится больше? Тот, который сразу к нам с радушием, или тот, который сначала кривится, а потом – со временем – начинает относиться к нам лучше? Многие думают, что больше понравится тот, кто сразу относится к нам хорошо. Это кажется самоочевидным. На самом деле, куда больше нам нравится тот, кто сначала был настроен к нам враждебно, но со временем пересмотрел свое отношение. Или вот. Если вы весь из себя идеальный (идеальная) и хотите, чтобы люди полюбили вас еще больше, то… допустите ошибку. Пусть она будет грубая и глупая – это только в плюс. В книге много теоретических моментов, но они все очень прочно пристегнуты к реальности. Даже самого малого размышления достаточно, чтобы переложить теоретические выкладки на жизнь. Кроме того, Аронсон – прекрасный автор. Пишет относительно трудно, но зато, какой фактаж, и какая структурированность! Всё четко, понятно, предельно подробно и последовательно. Если обещает о чем-то рассказать «в последующих главах», не просто рассказывает, а еще и напоминает «а теперь перейдем к обещанному». В книге полным — полно экспериментов, описаний научного поиска и в целом – кухни социальных психологов. Очень, очень занятно. Особенно для людей совсем со стороны» (Павел Зыгмантович). Именно эта особенность человеческого сознания и позволяет людям выстраивать самые различные общества, даже такие, в основе которых заложен индивидуализм всех его членов. Увы, но конец у всех подобных обществ — всегда один и тот же – их гибель! В противоположность «вечным континентальным (общинным) империям», которые постоянно «перемешиваются» и видоизменяются, что и делает их «вечными».