О глобальной разнице в менталитетах — 3
Продолжим чтение статьи Виктора Ханова – «ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ДЕМАГОГИЯ ДЛЯ ГЕНОЦИДА НАРОДОВ». «Тот ТОТАЛИТАРИЗМ с которым древние цивилизации себя ставили против свободы дикого леса, животного мира саванны (в которой гомосексуализм льва никого не волнует, и «личное дело» львов) – для современного человека, если описывать, такой «хардкор», что лучше в детали не углубляться. К середине ХХ века это дошло, конечно, в смягченном виде, но по сути – неизменным. В Гражданскую войну уже была развита фотография, и потому сдирание кожи заживо с людей украинскими дегенератами-петлюровцами документировано фотоархивом, это уже не просто легенды… А потом их, допустим, поймали – и что с ними делать? ! Дискуссии с ними разводить, ставить вопрос на голосование, а когда проиграют выборы – дать им шанс следующие выиграть?! В сущности, популярная тема «свободы совести» сводится к свободе называть ОДНОГО И ТОГО ЖЕ БОГА разными именами. Мир стал к ХХ веку большим, люди вышли из племенной узости, и, поглядев, как в чужих краях живут инородцы – пришли к выводу, что не стоит убивать за одни лишь символические и словесные различия. Если базовые представления о добре и зле у инородцев такие же, как у нас, то мы смиримся, что они Бога зовут Аллахом, а Иисуса Исой (или Чизом). Мы достаточно широки мозгом (стали) – чтобы за букву или сложение перстов не убивать иноверца. Это и есть одна из важных демократических свобод –«свобода совести», позволяющая в одном обществе иметь несколько религий. Вся разница между которыми сводится к тому, что ОДИН И ТОТ ЖЕ БОГ назван разными именами («извини, дорогая, так уж получилось!»). Но если мы не совсем еще сошли с ума, то прекрасно понимаем, что ни сатанизм, ни демонические секты, ни деструктивные культы, ни гекатомбы кровавых жертв, ни сжигание младенцев в пасти Ваала – под «свободу совести» не подпадают! На практике обычно проводилась экспертиза: насколько представление о добре и зле у иноверца соответствует господствующему. Клянется ли он, например, не воровать и не резать младенцев в ритуальных целях, не заниматься ритуальной зоофилией с козлами и прочими животными, клянется ли не считать обман, обвес и обсчет «священным делом» и т. п. И если представления о добре и зле у иноверца выходило за эти рамки, то им занимался уже «светский закон», судебная система, которая, как вы понимаете, отнюдь не сама по себе возникла, а выделилась из господствующего религиозного культа. А где-то, как шариат, даже и не успела еще выделиться…
Светский закон – не более, чем сакральная заповедь «инкогнито». Поскольку у нас вместе живут христиане, мусульмане, иудеи и т. п. – нам не очень удобно напрямую ссылаться на Завет. И основные нормы добра, его необходимый минимум мы выводим под «псевдоним» типа «Уголовный Кодекс», без ссылок на соответствующие места в сакральных текстах. Как будто бы этот Кодекс у нас неизвестно откуда сам собой взялся! Хотя как только начинают по нему сажать за содомию или многоженство – сразу же видно, откуда у него «ноги растут… Опять же, подчеркну: когда мы говорим про общую логику цивилизации на протяжении тысячелетий – то это всегда строго определенный, освященный и предписанный образ жизни, который противопоставлен всем остальным, осужденным и запрещенным, «тьфу на них». Цивилизация по этой причине и свободу личности может принять только в тех пределах, в каких эта свобода декоративна, несущественна. В развитых обществах есть такое понятие, как «допустимый люфт», когда императив заменяется нормативом. Ну, то есть вместо единственно верного решения дается выбор из нескольких, очень похожих, и всегда в интервале «от и до». Ну, допустим, женщина получает право ходить без паранджи, даже без платка на голове – но не целиком же голой! Если она будет совсем голой ходить по улице (а не только без платка) – ее же даже и в современной РФ, от обилия свобод лопающейся всем тоталитаризмам на зависть — даже и у нас ее в полицию заберут! То есть вся «свобода совести» сводится к твоему праву придумать другое имя для того же самого, «уставного» Бога цивилизации, но не более того. Потому что если ты придумаешь не просто другое имя, а другого Бога – это будет уже кровь и ужас, и об этом у меня выходила толстая монография «Город-ад», про известные истории кошмары сакральных практик в ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, а не только номинально, РАЗНЫХ религиях… Мы даже не будем обсуждать, хорошо это или плохо, просто потом, что цивилизация иначе не может. Она, в отличие от дикой природы не может все уравнять со всем, равнодушно не разбирая, кто, как и для чего победит в бесчисленных схватках борьбы за существование. Потому все человеческие дискуссии велись между разными тоталитаризмами, каждый из которых пытался обосновать свою правоту, но они не могли в здравом уме вестись о «разрешении всего, без разбору – чтобы всяк делал, что ему вздумается». Тоталитаризм проявлялся и в законодательстве цивилизованных обществ, и в познании, науке. Ибо и наука немыслима без однозначных ответов, без возможности наказать ученика за неправильный ответ, она не мыслима со «множеством истин», т. е. с многобожием. Она возможна только в случае признания единой Истины (что есть одно из имен единого Бога). Иначе никто бы ни смог ни учить, не учиться… И всякий ответ считался бы равноценным всякому другому ответу.
Англосаксы (хитровые*анные коварные мошенники) стали готовить почву для разделения понятий «демократия» и «социализм» весьма давно. Но, хоть в зачаточной форме (и только у них) это имелось – даже в начале ХХ века понятия «социалист» и «демократ» чаще всего понимались, как синонимы, их носители сами в них путались, да и понятно почему. Демократами еще и в 30-е годы ХХ века почитались во всем мире те, кто выступает за права и интересы низших сословий, низших каст, и на этой почве они сливались с социалистами (и само выражение «социал-демократ» звучало как «масло масляное», в разговорах все время усекалось, то спереди, то сзади). Врагами демократии так же железно почитались защитники прав и привилегий высших сословий. Потому демократию понимали еще и в ХХ-м веке не так долбануто, как сейчас («что всем все можно»), а как борьбу за повышение заработков рабочих, за всеобщее образование, за доступность медицины и школ для бедных, за наделение безземельных землёй, бездомных – жильем и т. п. Если бы современникам Максима Горького сказали бы, что «притеснять гомосексуалистов не демократично» — они бы повертели пальцем у виска, АБСОЛЮТНО НЕ «ДОГОНЯЯ» о чем речь. Где скотское безобразие оргий (свойственных куда больше врагам демократии, растленным высшим слоям общества), а где – демократия?! Цивилизация выработала очень четкий (во времена Горького) список того, что человеку полагается выдать, но не менее четкий список того, что человеку следует запретить и выкорчевать, выжечь каленым железом. И борьба за демократию виделась еще в 30-х совсем не как сегодня! Это была борьба за список необходимого и список запретного, причем упрек старому миру был в том, что он необходимое недостаточно дает, а запрещенное недостаточно выкорчевывает. И современники Горького, как и сам Горький, нисколько не удивлялись, что «демократия», победив, по части репрессий (народной расправы) куда суровее, чем дряблый и вялый старый мир, «слишком многим негодяям волю дававший». В понимании человека традиционного общества восторжествовавшая демократия (народовластие) очень сурова, потому что врагов народа от ее расправы больше некому защищать и прятать. Сейчас нам это кажется странным, потому что у нас в голове подменили понятия… Начиная с Мардуков всякая цивилизация строит себя на противопоставлении правильного образа жизни всем остальным, как неправильным. Нередко представления о правильном и неправильном менялись, но оставались тоталитарными. Например, медики XIX века лечили парами ртути и кровопусканиями. Потом было установлено, что это вредно, и это запретили. Но нет же в медицине такого, что хочешь – вдыхай пары ртути, хочешь – не вдыхай, при такой «демократии» медицина перестала бы быть наукой, если бы выбор лечения зависел бы не от поиска истины в науке, а от свободного волеизъявления каждого больного! Мол, я считаю мармелад лекарством, и лечите меня мармеладом, чтобы свободы выбора моей не ущемлять!
Но во второй половине ХХ века началась «эта херня» с подменой понятия «демократии». Знаем, кто это делал, под нужды холодной войны, знаем, зачем – но нам оттого не легче. Если говорить фигурально, то «демократия» второй половины ХХ века (которая не за квартиры нуждающимся, а за «регулярную сменяемость» титульных фигур) – это фантик без конфеты. Цивилизация, начиная с Мардуков (мы же все с них начинаем, чтобы был генезис понятен) – строго определенный образ жизни, тот или иной тоталитаризм, подавала в оболочке внешних институтов и процедур. И понятно, почему: умственно развиваясь, человек понимал, что не всякое обвинение истинно, что оно может быть и клеветническим (дьявол – в переводе с греческого «клеветник»), и мало обвинить человека в «осуждено-запрещенном», надо еще доказать это настоящим образом. Потому развивалась система формальных институтов и процедур в рамках доказательного мышления, как инструментарий насаждения нужного Мардука и вычисления его скрытых врагов. Но штука в том, что фантик (никто не отрицает его нужности) не может заменить конфету! Чем более детализованы и сложны институты и процедуры без конечной цели, без ясного понимания – чего ты от них хочешь добиться – тем они безумнее в прямом, клиническом смысле слова. Цивилизация – ни 5 тысяч лет назад, ни сегодня – не может без своего «Мардука» на котором «для нее сошелся клином белый свет». И понятно: если все образы жизни равноценны и равно правильны – зачем тогда цивилизация нужна, и в чем тогда ее предмет?! А это означает, что у живой цивилизации, если она не в состоянии распада и разложения – обязательно есть сакральное ядро, в котором нельзя сомневаться, которое нельзя высмеивать или игнорировать. Вся наука и вся техника созданы цивилизацией только для того, чтобы награждать (да побольше) тех, кто соответствует ее тоталитарному, сакральному ядру базовых ценностей и уничтожать тех, кто ему враждебен. Это для современного замороченного человека звучит, может быть, непривычно, но вы подумайте – а как иначе-то?! Как может жить государство, если своих предателей, террористов, диверсантов – считает «людьми, сделавшими свой выбор», на который они имеют право? Как будет жить город, если в нем всем все можно?! То есть вы пошли в булочную, вам голову проломили – ну, таков их свободный выбор, на который они право имеют?!
Будучи как бы продуктом цивилизации, англоязычная «демократия» подается в привычном для цивилизованных людей фантике. Она предъявляет пропуск в виде базовых ценностей, но в нем главной «ценностью» оказывается отсутствие всякой ценности! Так возникает теоретически непреодолимое логическое противоречие демократического пафоса: 1) Если власть себя не защищает, то ее убьют. Просто войдут в правительственное здание, и расстреляют, или палками забьют – мало ли примеров. Но тогда демократия кончится – и демократ, вроде бы, должен этого не допустить. 2) Но если власть себя защищает – то она подавляет своих врагов, сколько бы их ни было. Это базовое условие ее выживания: не она – значит ее. Она своих врагов везде рожей в бетон кладет и в «расход» пускает – но в таком случае, какая же она демократия?! Чем она отличается от зверских диктатур, которые делают все то же самое? Традиционное общество имело ответ на этот вопрос, ясный и понятный, и логичный. У «зверской диктатуры», говорило оно, «неправильный Мардук». А потому ее жертвы – не преступники, а мученики за правду («правильного Мардука»). А вот светлая, прекрасная, народная власть – она имеет правильного Мардука, по какой причине она и признается светлой и народной. Что же касается застенков, то они есть у всякой власти, по ним ничего не измеришь, а мерить надо по Мардуку: правильный он или неправильный?! Исходя из убеждения в обладании правильным Мардуком большевики ведут к стенке пилсудчиков, а пилсудчики большевиков. Исходя из убеждения в правильности своего Мардука Ельцин расстреливает Парламент с тысячами жертв – и картинно скорбит о жертвах новочеркасского расстрела 1962 года. А почему так? Потому что Ельцин говорит, что у него правильный Мардук, за которого можно и нужно убивать. А у КПСС в 1962 году был неправильный Мардук, и тьфу на нее, не за то, что стреляла в людей, а за то, что не в тех стреляла! Вы можете смеяться, можете плакать, но это так, только так, и никак иначе не может быть. Отказ расстреливать за очередного Мардука – означает автоматически признание этого Мардука «неправильным», после чего на помойку выносят и самого Мардука, и его жрецов. В чем же принципиальное отличие демократической демагогии второй половины ХХ века от всех «Мардуков» тысячелетий цивилизации? В том, что у демократической демагогии нет предмета, нет того базового сакрального ядра ценностей. Нет образа жизни, который предписан как правильный, нет и осуждения «неправильных» альтернатив. Власть существует, и расстреливает (и побольше диктаторских режимов – застенки проамериканских демократов страшнее атомной войны) – но у всего этого аппарата насилия нет никакой целевой артикуляции. Институты и процедуры отделены от сакральной цели, от образа желанного будущего, «регулярная сменяемость» не только никуда не ведет (замкнутая в кольцо бессмысленных повторений), но даже и не обещает никуда привести.
Всякая цивилизованная власть видит искупление неизбежных в процессе удержания власти жертв в том, что она в итоге создаст и построит. По египетской формуле – «да, было рабство, но есть и пирамиды». И, кстати сказать, они Египет доселе кормят! И только англоязычная демократия множит жертвы, ни к чему не стремясь и ничего даже не обещая, в режиме своей мечты – «конца истории» (напомню, что за сто лет до Фукуямы эту мечту озвучил в Англии герцог Веллингтон). Англоверсия «демократии» заводит человечество в безысходный когнитивный и интеллектуальный тупик – потому что в теории это… система поддержки собственных врагов! Вместо того чтобы их уничтожить, дабы не мешали тебе строить задуманное, ты начинаешь перед ними заискивать, искать их одобрения, торговаться с ними, предавая свою мечту, даешь им каждые пять лет шанс похерить и тебя и твое дело (как будто бы оно тебе совсем не дорого, и можно его бросить в толпу, как девку в полк)… Понятно, что система эта разработана англосаксами не для себя, а для врагов своих. Чтобы они истощились в сутяжничестве друг с другом, извели бы себя межклановой и межпартийной враждой, перессорились все со всеми, передрались (еще лучше!) и в конечном итоге сами бы упали, как спелое яблоко, к ногам колонизаторов. Отсюда и требование вседозволенности, которое предписывают вражеской стране, чтобы она стала «демократией»: если не позволяешь делать что угодно вражеским НКО у себя в стране, то ты не демократия. Да и требование регулярной сменяемости – из этой же шулерской колоды. Ведь цель регулярной сменяемости – не в том, чтобы защитить народ от беззакония (как может слабый временщик защитить кого-то?!), а в том, чтобы правитель был слаб, чтобы он был слугой (только не народа, а зарубежных спонсоров), чтобы он не мог сопротивляться – и даже мысли такой у него не смогло бы появиться. Пришел, как мышка, пошуршал – ушел. Умный – чего-нибудь украл перед уходом. А бывает, что и нет. Но тебя даже по имени не запомнят – настолько ты в серой череде безвластных ничтожеств неразличимый… А ядра ценностей у общества нет – то есть нет того, ради чего цивилизация собиралась из дикого леса, а провинции – в страну собирались. Один кричит «брито» — другой «стрижено». Представитель другой партии в многопартийности – куда более опасный и ненавистный враг, чем иностранный интервент. Вспомните, ведь и при раздробленности феодальной князьки больше боялись друг друга, чем Орду! И – поверх сущностной и системной пустоты – пафос, пафос, пафос… Никто не славится так пафосными речами, как либералы-западники! Потоки демагогии за все хорошее, против всего плохого, от каждого претендента «подержать стульчик», что в итоге полностью обессмысливает слова, понятия, лозунги.
Человек традиционного общества за Слово умирал и убивал. Он знал туго, что если не готов за слово идти на плаху – то лучше помолчать. Оттого и Слово, если уж было сказано – имело вес… Демократическая болтовня обесценила слова страшной инфляцией, фактически до ноля. Какое слово ни скажи – оно уже тыщу раз до тебя было сказано, и безрезультатно. Ни ответственности, ни смысла – так, «белый шум» и больше ничего…» (Виктор Ханов, команда ЭиМ). А теперь давайте посмотрим, что по поводу тоталитаризма пишут авторы Википедии. Согласно Википедии, тоталитаризм (от лат. totalis «весь, целый, полный» ← totalitas «цельность, полнота») — политический режим, подразумевающий абсолютный (тотальный) контроль государства над всеми аспектами общественной и частной жизни. Тоталитаризм в политологии — форма отношения общества и власти, при которой политическая власть стремится к полному (тотальному) контролю людей и общества, ставя задачу полностью контролировать все аспекты человеческой жизни. Проявления оппозиции в любой форме пресекаются или подавляются государством. Понятие «тоталитарное государство» (итал. stato totalitario) появилось в начале 1920-х для характеристики режима Бенито Муссолини. Тоталитарному государству были свойственны неограниченные полномочия власти, ликвидация конституционных прав и свобод, репрессии в отношении инакомыслящих, милитаризация общественной жизни. Правоведы итальянского фашизма и немецкого нацизма использовали термин в положительном ключе, а их критики — в отрицательном. В художественной литературе классиками изображения тоталитарного общества являются английские писатели О. Хаксли и Дж. Оруэлл; ранее образ тоталитарного общества создал Е. И. Замятин в романе «Мы» (опубликован в 1924 году в Нью-Йорке). При использовании в настоящее время выражения «тоталитаризм», как правило, подразумевается, что режимы Адольфа Гитлера в Германии, Иосифа Сталина в СССР и Бенито Муссолини в Италии были тоталитарными. Различные авторы относят к тоталитарным режимы Франко в Испании, Салазара в Португалии, Мао Цзэдуна в КНР, «красных кхмеров» в Кампучии, Хомейни в Иране, талибов в Афганистане, Ахмета Зогу и Энвера Ходжи в Республике и Королевстве Албания, Кимов в Северной Корее, Московское царство, Саддама Хусейна в Ираке, Хо Ши Мина во Вьетнаме, Александра Лукашенко в Белоруссии, Сапармурата Ниязова в Туркмении, аль-Сауда в Саудовской Аравии и другие. Иногда термин используется для характеристики отдельных аспектов политики (например, милитаризма США при президенте Буше).
Вместе с тем, подобное применение понятия «тоталитаризм» продолжает вызывать критику. Критики выражают несогласие с приравниванием политических систем сталинизма и фашизма, произвольным употреблением термина политиками, противопоставлением обвиняемых в тоталитаризме режимов и демократии. Некоторые исследователи считают этот термин клише. Начиная с середины 1930-х годов, — на Западе стали звучать аргументы, что определенные черты сходства есть между политическими системами СССР, Италии и Германии. Делался вывод, что во всех трех странах установились репрессивные однопартийные режимы во главе с сильными лидерами (Сталиным, Муссолини и Гитлером), стремящиеся к всеохватывающему контролю и призывающие порвать со всеми традициями во имя некой высшей цели. Среди первых, кто обратил на это внимание, были анархисты Армандо Борги (1925) и Всеволод Волин (1934), священник Луиджи Стурцо (1926), историк Чарльз Бирд (1930), писатель Арчибальд Маклейш (1932), философ Хорас Каллен (1934). Характеризуя «перерождение советского режима», Лев Троцкий в книге «Преданная революция» (1936) назвал его «тоталитарным». После показательных процессов 1937 года — те же идеи стали выражать в своих работах и выступлениях: историки Эли Галеви и Ханс Кон, философ Джон Дьюи, писатели Юджин Лайонс, Элмер Дэвис и Уолтер Липпман, экономист Келвин Гувер и другие. В 1939 году заключение Пакта Молотова — Риббентропа вызывало в некоторых кругах на Западе глубокую озабоченность, которая подавалась как «буря негодования» после введения частей Красной армии в Польшу, а затем в Финляндию. Американский драматург Роберт Шервуд ответил на это пьесой «Да сгинет ночь», удостоенной Пулитцеровской премии, в которой он осудил «совместную агрессию» Германии и СССР. Американский сценарист Фредерик Бреннан, для своей повести «Позволь называть тебя товарищем», придумал слово «коммунацизм». В июне 1941 британский премьер-министр Уинстон Черчилль сказал, что нацистский режим неотличим от худших черт коммунизма (что созвучно его же высказыванию, сделанному после войны: «Фашизм был тенью или уродливым детищем коммунизма»). В послевоенной Фултонской речи Черчилль назвал СССР и нацистскую Германию «тоталитарными системами» и заявил, что «Коммунистические партии, которые были весьма малочисленны во всех этих государствах Восточной Европы, достигли исключительной силы, намного превосходящей их численность, и всюду стремятся установить тоталитарный контроль». После начала Великой Отечественной войны (и, в особенности, после вступления США во Вторую мировую войну) критика СССР пошла на убыль.
Подобные критические взгляды на СССР с самого начала вызывали острые споры, однако в годы холодной войны приобрели массовое распространение посредством антикоммунистической пропаганды. Многие либералы, социал-демократы, христианские демократы, анархисты (и другие идеологические противники фашизма, нацизма и сталинизма) стали сторонниками взгляда («тоталитарной модели»), что все три системы являлись разновидностями одной системы — тоталитаризма. Так, 13 мая 1947 года президент США Гарри Трумэн, который стал готовиться к противостоянию с СССР, по крайней мере, с 1944 года, заявил: «Нет никакой разницы между тоталитарными государствами. Мне все равно, как вы их называете: нацистскими, коммунистическими или фашистскими». Наряду со словом «тоталитарный», по отношению к коммунистической идеологии стало использоваться выражение «красный фашизм». В то время как одни считали подобный подход недобросовестным, их противники выдавали его за очевидный. Так, генерал Джон Дин опубликовал книгу «Странный союз», в которой выразил сожаление, что народ России (в то время так обычно называли СССР) не видит сходства между режимами в его родной стране и в нацистской Германии. Статус научной концепции за термином «тоталитаризм» утвердил собравшийся в 1952 году в США политологический симпозиум, где он был определен как «закрытая и неподвижная социо-культурная и политическая структура, в которой всякое действие (от воспитания детей — до производства и распределения товаров) направляется и контролируется из единого центра». Тоталитарная модель стала предметом исследований таких специалистов как Арендт, Фридрих, Линц и других, которые занимались сравнительным анализом советского и нацистского режимов. Согласно модели, целью тоталитарного контроля над экономикой и обществом является их организация по единому плану. Все население государства мобилизуется для поддержки правительства (правящей партии) и его идеологии; при этом декларируется приоритет общественных интересов над частными. Организации, чья деятельность не поддерживается властью, например, профсоюзы, церковь, оппозиционные партии, ограничиваются или запрещаются. Роль традиции в определении норм морали отвергается; вместо этого этика рассматривается с чисто рациональных, «научных» позиций. Центральное место в этой риторике занимает попытка приравнять нацистские преступления в ходе целенаправленного истребления миллионов людей по национальному признаку (геноцид) и пенитенциарную систему в СССР. Сторонники концепции полагали, что тоталитаризм качественно отличался от деспотических режимов, существовавших до XX века. Однако, до сих пор специалисты не пришли к единому мнению, какие именно черты следует считать определяющими для тоталитарных режимов.
После начала хрущевской «оттепели» теория претерпела серьезный кризис, поскольку не могла объяснить процесс ослабления режима изнутри. Кроме того, возник вопрос: является ли СССР по-прежнему тоталитарным режимом или же сравнение очевидно меняющейся советской системы с поверженными фашистскими режимами неуместно? Возникла потребность в формулировке модели, которая бы объяснила приход диктаторов к власти и ее дальнейшую эволюцию. Советологи конца 1960-х — начала 1970-х годов (Р. Такер, С. Коэн, М. Левин и другие) указывали, что понятие «тоталитаризм» слишком узкое для понимания специфики советской истории, и предложили его замену понятием «сталинизм». В своем эссе «Диктатура и двойные стандарты» (1978 г.) Джин Киркпатрик настаивала, что следует отличать тоталитарные режимы от авторитарных. Согласно Киркпатрик, — авторитарные режимы заинтересованы преимущественно в своем собственном выживании — и поэтому, в отличие от тоталитаризма, допускают отчасти автономное функционирование элементов гражданского общества, церкви, судов и прессы. Отсюда был сделан вывод, получивший известность при Рейгане как «доктрина Киркпатрик», — что во внешней политике, США могут оказывать временную поддержку авторитарным режимам ради борьбы с тоталитаризмом и продвижения американских интересов. Уничтожение коммунистических режимов в странах советского блока и в СССР в конце 1980-х — начале 1990-х годов вызвало повторный кризис в теории. Утверждение, что тоталитарные режимы не способны сами инициировать радикальные реформы, было признано ошибочным. Однако в целом анализ тоталитаризма повлиял на сравнительную политологию, и употребление этого термина встречается до сих пор. В Советском Союзе тоталитаризм официально считался характеристикой исключительно буржуазных государств периода империализма, в особенности — нацистской Германии и фашистской Италии. Использование термина по отношению к социалистическим государствам называлось клеветой и антикоммунистической пропагандой. В то же время, советская пропаганда называла некоторые зарубежные коммунистические режимы фашистскими (например, Тито в Югославии или Пол Пота в Камбодже).
В своей работе «Тоталитарная диктатура и автократия» (1956 г.) Карл Фридрих и его бывший аспирант Збигнев Бжезинский на основе «эмпирического» сравнения сталинского СССР, нацистской Германии и фашистской Италии сформулировали ряд определяющих признаков тоталитарного общества. Исходный перечень состоял из шести признаков, но во втором издании книги авторы добавили еще два, а впоследствии другие исследователи также вносили уточнения: — Наличие одной всеобъемлющей идеологии, на которой построена политическая система общества. — Наличие единственной партии, — как правило, руководимой диктатором, — которая сливается с государственным аппаратом и тайной полицией. — Крайне высокая роль государственного аппарата; проникновение государства практически во все сферы жизни общества. — Отсутствие плюрализма в средствах массовой информации. — Жесткая идеологическая цензура всех легальных каналов поступления информации, а также программ среднего и высшего образования. Уголовное наказание за распространение независимой информации. — Большая роль государственной пропаганды; манипуляция массовым сознанием. — Отрицание традиций (в том числе — традиционной морали) и полное подчинение выбора средств поставленным целям (построить «новое общество»). — Массовые репрессии и террор со стороны силовых структур. — Уничтожение индивидуальных гражданских прав и свобод. — Централизованное планирование экономики. — Почти всеобъемлющий контроль правящей партии над вооруженными силами. — Приверженность экспансионизму. — Административный контроль над отправлением правосудия. — Стремление стереть все границы между государством, гражданским обществом и личностью. Если сравнить представленные признаки тоталитаризма с положением дел в США, то можно заключить, что нынешний мировой гегемон является тоталитарным государством. Причем, это обстоятельство в равной степени относится и к периоду правления Трампа (республиканцев), и к периоду правления Байдена (демократов). Другое дело, что построить общество, которое бы смогло бы просуществовать как единое целое продолжительный период времени, не удалось ни тому, ни другому. Почему так случилось? Да, потому, что у американского народа полностью отсутствует тяга к тоталитаризму, а ничего другого для приведения в порядок того или иного государства, люди до сих пор так и не придумали. Пока мир находится в сравнительном равновесии, ничего плохого от отсутствия такой тяги у «свободолюбивых народов» не происходит. Однако в переходные эпохи, как сейчас, власти страны «вспоминают» об испытанном методе, но у них «все валится из рук», так как никакой «свободолюбивый народ» тоталитаризма просто не терпит. А русские, немцы и итальянцы являются имперскими народами (у них есть тяга к тоталитаризму), а потому, их можно сравнивать друг с другом, например, сравнивать черты германского и итальянского фашизма со Сталинским социализмом. НО только с этой точки зрения, ибо отличий между сравниваемыми концепциями значительно больше, чем схожести.