О глобальной разнице в менталитетах
Как ни крути, но историю человечества вперед двигают, прежде всего, империи. Вот о них мы здесь и поговорим. Но начнем мы эту главу со статьи Николая Выхина — «Ꝏ ≠ 0»: из писем к атеистам…». «На футуристической выставке, Малевич выставляет работы, среди которых в «красном углу», где обычно вешаются иконы, занял место «Черный квадрат». «Вот ваша икона, атеисты» — с вызовом говорит Малевич… Двумя практическими следствиями атеизма являются «эффективизм» и «депрессивизм» (мы их так назвали). Хотя «эффективизм» на вид страшнее, и – извините за каламбур – эффектнее, но мы полагаем, что депрессивизм социально опаснее. Он гораздо более массовый, и он не разряжается через удовлетворение, как эффективизм. Суть эффективизма такая: вот мне чего-то надо. Например, я бездомный, и мне дом нужен. Первым делом всякий нормальный человек использует, само собой, законные средства, чтобы удовлетворить жгучую потребность. Если получится – то и, слава Богу, вопрос закрыт. А если нет?! Ну вот никак не получается законными методами получить дом… И тут развилка: или я отказываюсь от самой идеи обрести жилье, что, как вы понимаете, очень проблемное решение, сулящее крайний дискомфорт. Или же я ради своей мечты переступаю все нормы, правила и законы. Первое решение называется религиозным фанатизмом. Его пример – ответ старообрядца протопопа Аввакума, когда супруга спросила его: — Доколе страдать-то будем, батюшка? — До самыя смерти, матушка. До самыя смерти. И это при том, что от Аввакума требовали покаяния, обещая вернуть к царю в милость, и свою участь Аввакум избрал добровольно. Второе решение называется «эффективизмом» — когда есть проблема, и надо найти эффективное ее решение, не заморачиваясь вопросами морали, законности, норм и правил, не считаясь с жертвами среди окружающих людей, и т.п. Хоть атеизм и производит иной раз собственных Аввакумов (чуден человек в причудах своих!) – но всякий понимает, что, по логике вещей и закону больших чисел, атеизм, разумеется, способствует росту «эффективизма». У Аввакума особое строение психики: для него посмертное воздаяние так велико и сладко, а муки ада так очевидно-страшны, что никакие земные неудобства с ними и рядом не поставишь. Поэтому Аввакум не только годами терпит муки, которые может прервать одним словом, но и равнодушен к мукам своей жены. Теперь вообразим неверующего Аввакума, который видит, как день за днем мучается его жена, его дети (себя не жалеешь – их пожалей!), но при этом упорно отказывается сложить пальцы щепотью. Странно, не правда ли? Между тем, с точки зрения цивилизации, «запрещенные приемы» не просто так запрещены. Если бы они (преступные пути) были бы МЕНЕЕ эффективны законных – то их бы и не запрещали, ибо зачем?
Если моральность выгоднее аморализма – то кто и зачем (даже и из циников) выберет невыгодный аморализм? Понятно, что цивилизация запретила преступные пути именно потому, что они БОЛЕЕ эффективны для достижения целей. Но для цивилизации, общества в целом – разрушительны и смертельны. Потому их, более эффективные для достижения локальных целей, и запрещает общество под страхом виселицы! Иначе каждый будет следовать собственной выгоде – и в итоге всем станет очень-очень плохо. Это, кстати, важно понимать и к вопросу об «эффективности капитализма», когда начинают доказывать, что он эффективнее социализма, неповоротливой и косной плановой экономики (с ее неповоротливыми и косными традиционными ценностями). В какой-то мере, и в каком-то смысле — да! Социализм – это защищенный и обеспеченный человек, качество работы которого ничто, кроме совести не контролирует, а совесть, как выяснилось, так себе контролер. С другой стороны – система, в которой человек до смерти запуган, шантажируем безработицей, а вдобавок и одержим возможностью безграничного обогащения. Наверное, такой человек будет вертеться быстрее, чем тот, кто движим только совестью – другой вопрос, к чему это верчение в итоге приведет? То есть стимулами производительности выступают постоянно возрастающие террор, шантаж, страх, ощущение неустойчивости и шаткости своего положения, отчаянная борьба с ближними за сладкие куски, адская алчность? Взгляд о том, что самая качественная из возможных жизнь – это самая прожорливая жизнь – мягко говоря, спорный. Он вызывает, мягко говоря, сомнения: ну, будем мы ускоряться, ускоряться, как мечтали горбачевцы в 1985 году, и в итоге – не испаримся ли вовсе от силы трения постоянно нарастающего ускорения? Безразмерная ненасытность – действительно, главная цель жизни? Вы ничего не напутали?! Но это мы сказали «кстати», потому что предмет статьи в ином. Эффективизм – далеко не всегда безразмерное обжорство, даже чаще он – удовлетворение острых, насущных, необходимых нужд. Если мы говорим о человеке, который законными, разрешенными способами не может добыть себе единственное жилье (не десятое, а единственное!) – то, конечно, акценты смещаются. Одно дело, если речь идет о какой-то ерунде, роскоши, без которой можно обойтись (правда, в случае с СССР и эта речь оказалась роковой, но сейчас не об этом). И совсем другое дело – если ты схлестнулся насмерть, речь идет в буквальном смысле слова о выживании – и законных способов выжить у тебя нет… Марксисты полагали, что такая ситуация будет порождать борцов с режимом, строем (при котором нельзя людям выжить законными, разрешенными, легальными способами). Но этот взгляд наивный: в первую очередь такая ситуация будет порождать криминал, отчаянных разбойников, бандитизм, бесстрашных (ибо им нечего терять) грабителей и мошенников.
Для того, чтобы дойти до идей смены деструктивного строя, не дающего людям законно выживать – нужно иметь религиозное мышление (какое и было у массива большевистской партии). Если же речь идет о среде атеистов, то тут динамика очевидна: на усугубление несчастий эта среда свободных индивидуалистов отвечает усугублением криминала, и только. Ждать от такой среды чего-то другого – так же наивно, как ждать от воды, что она без насосов пойдет наверх, а не вниз сливаться станет… Эффективизм, опирающийся на идеи свободы и индивидуализма (можно все, что мне выгодно) – породил наш хищный, чудовищный, зловещий современный мир, теряющий последние рудименты правосознания и человечности, активно разгуманизирующийся, и т.п. Почему же мы говорим, что депрессивизм стратегически страшнее даже эффективизма?! Дело в том, что деструктивную активность атеизм порождает у небольшой части особого психического склада адептов. Социологи говорят про 1% населения – якобы именно столько и могут взять на себя роль независимых предпринимателей. Не проверяли, не знаем, 1 или 2% — свечку не держали, но что меньшинство – согласны. У большинства адептов атеизм порождает глубокую и безысходную депрессию, суть которой в устойчивой и навязчивой идее: все есть ничто. Эффективисты активны, для них деньги, личный успех много значат, депрессивисты пассивны, для них ничто не значит ничего. С одной стороны они – наилучший питательный бульон для эффективистов, барашки для волков, которые не победят волков, в каком бы численном преимуществе ни находились. С другой – они цивилизационный балласт, потому что человек, считающий все ничем – ничем не дорожит, ничего не отстаивает, и единственное, в чем нуждается – в свободном проходе к дивану (где и умрет, незаметно и негромко). Само существование цивилизации базируется на идее, что все – не является ничем, это что-то другое, чем ничто. Автор настолько измучен атеистами, что выразил эту ВЕРУ даже в формуле: Ꝏ ≠ 0. Но это нельзя доказать рационально, разумом, в это можно только верить. Все остальное можно доказывать средствами разума, но сперва нужно ПРОСТО ПОВЕРИТЬ, ЧТО Ꝏ ≠ 0. Другое дело, что при атеизме головного мозга это невозможно, ибо как ни крути – а в картине мира все время получается, что Ꝏ = 0. И те, кому жизнь не дорога, могут найти тому тысячу самых жестких логических доказательств! Ничто миллиарды лет пребывало вне времени, пространства, явлений, ощущений, во тьме небытия. Потом на краткий миг ноль расщепился на ощущения и видения, чтобы – что?! Снова на миллиарды лет слиться в ничто вне времени, пространства, в неделимости бездны и бесконечности небытия…
Депрессивизм такого рода уничтожает, конечно, всякое общественное устройство, не только социализм, но и капитализм. Просто капитализм, как сорняк естества, живучий, и держится несколько дольше, но – вы же понимаете, «сколько веревочке не виться»… Депрессивизм «все есть ничто» доконает не только социализм (его в первую очередь и само собой), но и любое другое общественное устройство, доведя до чайлдфри, то есть до прерывания рода человеческого в прямом и буквальном смысле слова. Эффективизм – как крайний аморализм и аномия делового человека, у которого цель оправдывает любые средства – не самая главная угроза по сравнению с пассивным и с виду безобидным депрессивизмом. Как бы ни разбойничали пуритане – какого-то Бога они в своей «протестантской трудовой этике» имеют, и кого-то любят (хотя большинство людей на свете ненавидят). Депрессивист же не любит никого, и не хочет ничего. Всякий, кто хочет сохранения цивилизации, истории, культуры, технической возможности их существования – сперва, как базовое условие, обязан уверовать, что Ꝏ ≠ 0. Причем сделать это истово, как Аввакум в свое двоеперстие, так, чтобы не требовать этому никаких доказательств, и не принимать никаких доказательств на предмет Ꝏ = 0. Все остальное обсуждай, пожалуйста, рационализируй, доказывай или опровергай, а вот для этого сделай «заповедник». Иначе «все – ничего» превратит все в ничего» (Николай ВЫХИН, команда ЭиМ). Автор согласен с Выхиным, что без Веры ни один человек на Земле прожить не может. И в зависимости от того, какую Веру выбрал для себя тот или иной отдельный человек или то или иное сообщество людей, жизнь может стать, как счастливой, так и несчастной, а для человеческих сообществ и вовсе – как «вечной», так и «крайне непродолжительной». Вот что по этому поводу пишет Ростислав Ищенко – «Из вечности в вечность». «В мире есть лишь одно государство, сохранившее преемственность правления с древнейших времен до наших дней. Это Китай. Несмотря на то, что нынешние ханьцы этнически имеют мало общего с древними чжоусцами (да и население Китая времен династии Хань существенно отличается от современного), китайцы прослеживают прямую не только историческую, но и политическую преемственность. И к древнейшей династии Шан, современницы Первой Вавилонской (аморейской) династии, и к легендарному первому императору Яо, современнику цивилизации Мохенджо-Даро и Древнего царства (Третьей династии) древнего Египта. Не менее трех тысячелетий китайская цивилизация растет территориально (начиная от небольшого, размером с Бенилюкс, участка в нижнем течении Хуанхе, до нынешней, четвертой в мире по размерам территории) и количественно от первоначальных 150 тысяч человек населения до нынешних полутора миллиардов.
В истории Китая случались и распады на несколько государств, и завоевания кочевниками части или всего государства, но распад всегда рассматривался китайцами как временное явление, а кочевые династии быстро перенимали китайскую культуру и становились китайцами, окитаивая и свои народы, вливавшиеся в постепенно становившееся бескрайним ханьское море. Такой успешной переплавке инокультурных и инонациональных примесей способствовала, а во многом и предопределяла ее принятая Китаем культурно-историческая концепция, в рамках которой Китай рассматривался как единственная культурная страна в окружении варваров. При этом китайцы легко перенимали у соседей разного рода внешние атрибуты: одежду, оружие, исторические способы хозяйствования в определенных регионах. Китай долгое время был страной многочисленных диалектов, настолько различавшихся между собой, что разные провинции говорили, по сути, на разных языках. Объединялась китайская культура на смысловом (идейном) уровне, рассматривавшем общество как стройную и гибкую взаимозависимую иерархическую систему, главная задача которой — обеспечивать оптимальное взаимодействие разных социальных, общественных слоев и разных поколений. Для китайцев не существовала мучающая современных европейцев проблема: что важнее — человек или государство, личность или общество? Такая постановка вопроса с точки зрения классической китайской культуры в принципе была абсурдна, так как важнее всего баланс (отсутствие перекосов в чью-либо пользу). Баланс важен во всем: между Срединной империей и варварским окружением, между старшим и младшим поколениями, между отцами и детьми, между управляющими и управляемыми, даже между покойными предками и ныне живущими. Идею баланса можно назвать национальной идеей Китая. Конечно, не все понимали ее одинаково, не все правители и не во все века ей следовали. Но и в России не все правители были православными, и в любой момент ее существования не все ее население было православным. Тем не менее, православие является стержнем Руси/России от Владимира Великого до наших дней. Задача Срединной империи — сохранять баланс в мире, а для этого надо распространять китайскую культуру. Вначале варвары привлекаются комфортом и красивыми вещами, а затем усваивают идею баланса, обеспечивающую устойчивость системы, воспроизводящей комфорт и красивые вещи. Медленно, но верно границы Срединной империи раздвигаются, стремясь в идеале привести в лоно цивилизации весь мир. Другие народы заранее рассматриваются как подданные императора, только недостаточно просвещенные, чтобы в полной мере осознать свои обязанности.
Именно такой подход позволил превратить в ханьцев тысячи народов, завоеванных когда-то Китаем и завоевывавших когда-то Китай. В рамках этой концепции Китай жестко националистичен, но китайский нацизм невозможен, так как мир вместе со всем своим населением рассматривается как единая система, находящаяся в пути к единому знаменателю, к глобальному равновесию. Понятно, что современный Китай, переживший марксистское правление, вернулся к национализму уже на серьезно приправленной пробравшимся через марксизм европейским взглядом на идею нации основе. Кроме того, изменился статус большинства окружающих народов, которые сами, выйдя на новый уровень (буржуазного) развития, почувствовали себя не спаянными родственными узами племенами и не подданными конкретного государя, но единой нацией, основанной не только на территориальном, но и на экономическом единстве. Экономический же интерес всегда бывает мощнейшим. И древние китайцы вначале привлекали варваров красивыми вещами и комфортом цивилизации и только потом покоряли их идейно. И современные марксисты, хоть и заявляют, что идейное (направленное в будущее) выше материального (унылого мещанского рая в настоящем), обещают через господство своей идеи привести человечество к новому, невиданному доселе уровню комфорта (тому же мещанскому раю, но в будущем). Так что, по сути, современная КПК всего лишь вновь верно расставила приоритеты: не через идейное к материальному, а через материальное к идейному. После краткого всплеска многонационального интернационализма, в рамках которого в КНР пытались в 50–70-х годах стимулировать развитие новых наций, к середине 90-х Китай вновь вернулся к традиционной для себя ассимиляционной политике, только на новом уровне, в новых условиях и, соответственно, значительно обновив (модернизировав) средства. Окрестные народы официально больше не варвары и не подданные Сына Неба, которых еще требуется вразумить, но идея цивилизационного превосходства и необходимости распространения китайской культуры осталась. Как осталось и главное определение того, кто есть китаец: «варвар, ведущий себя как ханец — ханец, ханец, ведущий себя, как варвар — варвар». Таким образом, в вопросах национализма/интернационализма продолжает действовать китайская идея баланса. Китайский национализм, наверное, один из самых жестких и всеобъемлющих во всем мире, но он сам по себе является глобальным. С древнейших времен до наших дней Китай имеет дело с рассеянной нацией-цивилизацией, которую политические структуры (будь то Сын Неба, Гоминьдан или КПК) должны собрать в одной всемирной Поднебесной. Причем, не железом и кровью, а примером и убеждением.
Если свести всю эту концепцию к нескольким тезисам, то выглядеть они будут так: 1. Вы все китайцы (в культурном плане), хоть и не отдаете себе в этом отчет. (Идея единства человечества). 2. Поэтому мы принимаем в китайцы всех, кто становится китайцем, и как только он становится китайцем. (Механизм объединения человечества, через его китаизацию). 3. Вы все захотите стать китайцами (приобщиться к китайской культуре), как только достигнете уровня образованности, достаточного для осознания величия китайской цивилизации. (Акцент на добровольности цивилизационного единства). Собственно, в этом отличие китайской цивилизации от производных от нее японской и корейской. Японцы и корейцы переняли внешний блеск китайской культуры, приспособили его к своим особенностям, но восприняли жесткий китайский национализм не в качестве глобальной, а в качестве национальной идеи. Китайский национализм экстравертен и направлен на то, чтобы весь мир приобщить к китайской цивилизации (при этом сами китайцы остаются интровертами – авт.). Японский и корейский национализмы интровертны и направлены на то, чтобы отделить свои цивилизации от всего мира. В китайском понимании империя и есть весь мир, в японском и корейском — империя противостоит всему миру. По-китайски мир необходимо интегрировать на основе симбиоза (в рамках которого китайской цивилизации принадлежит первенствующая роль, но от полезных заимствований она не только не отказывается — стремится к ним). По-японски весь мир надо уничтожить, чтобы он не мешал процветанию детей Аматерасу. По-корейски — от мира надо отгородиться, чтобы он не мешал познанию чучхе. Западный национализм сродни японскому и корейскому. Он противопоставляет себя другим народам, отделяет их от себя, живет по принципу «чистоты крови». Русский национализм долгие годы был сродни китайскому, только в российском симбиозе, ввиду малочисленности населения и подлежащих освоению огромных пространств, взаимодействие играло ведущую роль, а культурная ассимиляция — подчиненную. В целом же русское православие тезис апостола Павла «несть ни эллина, ни иудея» выносило за пределы христианской общины, воспринимая как глобальный, в то время как западное христианство (во всех своих ответвлениях и разветвлениях) воспринимало этот тезис не просто как внутрихристианский, но внутризападный. Западная цивилизация четко противопоставляла себя всему миру, который имел право на существование лишь в той мере, в какой это требовалось для удовлетворения нужд западного «народа-господина».
Гитлер, объявивший арийцев народом-господином, так или иначе относил к арийцам всю Европу, вплоть до восточной границы Священной Римской империи германской нации. Даже чехи, входившие в состав этой империи, считались достаточно ариизированными (юберменшами), все же, кто был за пределами, относились к числу унтерменшей-«недолюдей». Юберменши и унтерменши, в свою очередь, подвергались внутреннему делению: первые — по степени «арийскости», следовательно, по уровню господства, вторые — по способности к «ариизации»: кого сразу убить, кого в вечные рабы записать, ограничив и строго контролируя численность, а кому позволить постепенно проникаться «арийским духом». Это его деление ничем не отличается от традиционного западного: какой народ достоин крещения (следовательно, признается людьми), а какой недостоин, а значит, заслуживает лишь рабской участи или полного уничтожения. Россия пережила три волны вестернизации: петровскую (имперскую), марксистскую (советскую) и либеральную (постсоветскую). Эти волны постепенно сместили русское понимание национализма от китайского (интеграционно-ассимиляционного, глобального) к западному (изоляционистко-конфронтационному). Идея чистоты крови стала все глубже проникать в теорию русского национализма, а тезис «русским нельзя стать, им можно только родиться» постепенно начинает претендовать на универсальность. Между тем 70 лет коммунистических экспериментов и последовавшая тридцатилетняя эпоха либерального безвременья существенно подсократили численность русского народа. С одной стороны, Россия такая же страна-цивилизация, как Китай, с другой — русских слишком мало для претензий на глобальность, даже на всю Россию не хватает: территории за Уралом постоянно жалуются на дефицит населения, 9/10 которого живет в европейской России. Россия нуждается в русских. При этом, в отличие от поздней имперской эпохи, когда при Николае II в империи случился демографический взрыв, ничего подобного сейчас не ожидается. Если исходить из глобальных тенденций, русские будут в ближайшие десятилетия рожать все меньше и меньше. И никакие правительственные меры эту ситуацию исправить не смогут, так как она относится к числу этнопсихологических проблем и является лишь одним из проявлений нового общественно-экономического уклада, название которому пока не придумали и который мы называем посткапитализмом, так как это и не капитализм, и не коммунизм. Таким образом, увеличить количество русских можно только переформатированием нерусских в русских с инкорпорацией последних в русскость. Пока же мы видим обратный процесс: русские пытаются делиться на «более русских», и «менее русских».
Ругань в социальных сетях, когда по любому вопросу (от воспоминаний о вкусе мороженого в детстве до глобальных проблем) стороны начинают обвинять друг друга в нерусскости (буквально выписывать друг друга из русских), является ярким отражением этого процесса. Как ни ненавидели друг друга большевики и монархисты, как ни клеймили друг друга предателями народных интересов, но в русскости друг другу не отказывали. И это правильно, ибо предать может только свой. Чужой по определению может быть врагом, но не может быть предателем, именно потому, что он чужой. Поэтому фраза «хохлы не русские, они предатели» является оксюмороном. Они могут быть либо нерусскими, либо предателями, но никак ни теми и другими одновременно. Тут уж надо самим определяться: трусы или крест. До разделения в V–VI веках существовало балто-славянское единство. Угро-финские племена сыграли в становлении русского народа не меньшую роль, чем славянские, а вот тюрки входили в состав уже сформировавшегося русского государства либо как народы покоренные, либо как спасающиеся от уничтожения соседями. При этом сегодня мы скорее признаем русскими казанских татар (бывшие булгары — мусульмане со времен, предшествовавших крещению Руси) или якута, чем эстонца, латыша или литовца, даже по поводу этнических русских, выходцев из бывших союзных республик, нет единого мнения относительно того, достаточно ли «сертифицирована» их русскость. Происходит это потому, что и татары, и якуты вошли в состав Русского государства тогда, когда русский национализм был ближе к китайской идее глобальной нации: в Третьем Риме «несть ни эллина, ни иудея», есть только те, кто уже успел добровольно принять православие, и те, кому еще только предстоит это сделать, осознав величие учения Христа. Сейчас же мы рассматриваем нацию с чисто западной точки зрения: если ты араб-мусульманин, родившийся во Франции, то ты француз, а если ты француз-католик, родившийся в Алжире, то ты алжирец. Сегодня мы замыкаем русскость в границах России, урезанной большевиками до РСФСР. Можно и дальше идти по этому пути, но в таком случае нам в ближайшие десятилетия будет угрожать неприятная альтернатива: либо постепенное вырождение нации за счет сокращения ее численности, либо миграционный кризис замещения в России русских нерусскими. Китайскую модель национализма не так легко внедрить. Она должна быть воспринята нацией, прежде всего, на ментальном уровне. Но главное в ней заключается в том, что она принципиально искусственно внедряема, а не является случайным результатом многолетних шараханий. Наиболее ранняя предварительная проработка этой концепции принадлежит Кун Цю (Конфуцию). В дальнейшем она совершенствовалась во взаимодействии с буддистскими и даосскими концепциями, но не меняла своей основы. Даже марксизм не победил изначально заложенную в ней идею глобальной гармонии, основанной на глобальном же балансе.
Понятно, что мы не бросимся всем народом учить Кун Цю и прочих китайских классиков. У нас, как сказано выше, исторически сформировалась своя аналогичная концепция, базирующаяся на православном понимании тезиса апостола Павла «несть ни эллина, ни иудея», а также на политической концепции «Москва — Третий Рим». Римская империя воспринималась современниками как глобальное государство-цивилизация, а ее границы и границы истинного христианства должны были совпадать. Этот путь открывает перед нами бесконечные резервы русских, поскольку с этой точки зрения православный, с младенчества русскоязычный, воспитанный в русской культуре узбек или эстонец ничем не хуже православного, русскоязычного, воспитанного на русской культуре якута. Но ступив на этот путь, мы должны будем сознательно принять миссию развертывания своего государства-цивилизации до глобальных масштабов. Это непросто, но сразу дает идейное (в плане целеполагания) преимущество перед нынешним Западом и снимает вопрос цели и смысла нашего существования. Потенциальный конкурент у нас на сегодня один — Китай. Но, учитывая, что исторически обе наши системы склонны к конвергенции (симбиозу), потенциально мы можем завершить процесс создания глобальной цивилизации бесконфликтно» (Ростислав Ищенко). Автор этого сайта во многом согласен с мыслями Ищенко. Однако тот не объясняет, по какой, такой причине «обе наши системы склонны к конвергенции»? И являются ли Россия и Китай – единственными империями, «склонными к конвергенции»? И чтобы ответить на эти вопросы, мы должны уяснить для себя, что в нашем мире постоянно соседствуют друг с другом два разных вида империй – «островные» и «континентальные». Экспансия первых осуществляется, прежде всего, за счет захвата соседних территорий и порабощения живущих там людей. Именно по этой причине все подобные империи всегда делятся на Метрополию (захватчиков) и ее колонии (порабощенных народов). Экспансия же континентальных империй осуществляется, прежде всего, через ассимиляцию и установление родственных связей (смешанных браков). Именно по этой причине, автор называет такую экспансию «родовой». И Китай, и Россия относятся именно ко второму типу империй, но они не являются «единственными в своем роде». В мире существует еще одна континентальная империя под названием Индия. И все эти три континентальные империи совсем не склонны к конвергенции (к смешению друг с другом). Наоборот, они способны смешаться с любым из народов, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ народа другой континентальной империи. Встретив же на пути своей экспансии такой имперский народ, они тут же прекращают ее в данном направлении.
И остановка «родовой экспансии» объясняется весьма просто – в такой экспансии в равной степени принимают участие и мужчины, и женщины, в отличие от экспансии «островных империй», в которой участвуют только мужчины. А национальность человека определяет «раннее базовое воспитание», которым занимаются женщины — матери. Вот и получается, что на стыке двух континентальных империй, новое поколение людей поровну состоит, как из тех, так и из других, и граница между империями все время сохраняется на прежнем месте. И такие континентальные империи могут жить вечно, по соседству друг с другом. А на стыке с «островной империей» новое поколение людей состоит исключительно из представителей порабощенного народа. Отсюда и появляется граница между Метрополией и ее колониями, и эта граница постоянно движется в сторону Метрополии, отчего эта Метрополия, рано или поздно, но всегда, УМИРАЕТ. Поняв эти обстоятельства, мы тут же снимаем вопрос: «Какой империей была Древняя Римская империя – «островной» или «континентальной»? Конечно же – «островной», ведь все ее признаки налицо. К «островным империям» нужно отнести и нынешнюю Западную империю с Метрополией в США. А Индия, Китай и Россия – «континентальные империи», Именно это обстоятельство и объединяет Россию и Китай (да и Индию, в придачу), а вовсе не «экстравертность» их экспансии, в соответствие с мыслями Ищенко. Хотя есть правда и в его словах. Ибо всех, кто ведет себя примерно так же, как это делает большинство людей в самой континентальной империи, тамошние жители считают СВОИМИ, зато, всех, кто ведет себя как-то по-другому – ЧУЖИМИ. А от «чужого» до «врага» — дистанция небольшая. И тогда, в дело вступает «силовой захват» соседних территорий, но опять-таки без порабощения живущих там людей (жители континентальных империй просто не умеют этого делать). Кстати, привлекательность именно такого подхода к экспансии поняли и жители нынешней Западной империи, и сегодня они предпочитают использовать не «силовое порабощение» людей на новых территориях, а «экономическое». Правда, свободных «новых территорий» в современном мире практически не осталось, вот и приходится Метрополии (в лице США) грабить своих бывших союзников. Чем эта Метрополия сегодня и занимается. А вот в чем Ищенко абсолютно прав, так это в том, что для Китая «важнее всего баланс (отсутствие перекосов в чью-либо пользу). Баланс важен во всем: между Срединной империей и варварским окружением, между старшим и младшим поколениями, между управляющими и управляемыми, даже между покойными предками и ныне живущими. Идею баланса можно назвать национальной идеей Китая». Чего явно не хватает русским людям. И виной тому служит излишняя эмоциональность русского народа. И избавиться от этого недостатка можно только одним способом – освоив «синхронистическое мышление». К чему автор Вас и призывает, уважаемый читатель. На этом и закончим.